Чтение онлайн

Алкоголь знает свою цель, а у меня появился еще один повод прославлять роль русской водки в своей жизни. Твоя мама сама позвонила мне на работу и сбивчиво просила кодеиновым голосом: «Мальчик сошел с ума, совсем не хочет лететь к тете в Кисловодск на рождественские каникулы, просится провести это время с вами. Я не знаю, что делать, Андрей Владимирович. Но ведь у вас, как я понимаю, свои планы, свои заботы: Но я была бы вам бесконечно благодарна: У нас еще с деньгами проблемы, конечно:» Я не дал ей закончить и перебил с нарочитым равнодушием: «Ничего, ко мне как раз приезжает племянник, ровесник Дениса, им вдвоем будет интересно, и вашего я тоже могу заодно пасти, тем более, что в школе есть программа для наших балбесов — театры, дискотеки: Пожалуйста, не беспокойтесь о деньгах, потом рассчитаемся. Я буду продолжать:» Боже, что я плел?! Что за околесица?! Какой еще племянник? Но это арлекин шептал мне на ухо, а я только повторял его тихий бред. В этот же вечер я навестил осиротевшую семью. Денис выглядел опустошенным, хотя и просиял при моем появлении. У матери заплаканные глаза, бигуди на голове, которые она стала судорожно срывать перед зеркалом. На полу — разорванные пятидесятирублевые купюры. Мать сказала: «Вот, полюбуйтесь, что наделал мой сыночек: Разорвал деньги, которые я дала ему на каникулы. Ему, Андрей Владимирович, показалось, что я дала ему слишком мало. А больше у меня просто нет: Почему он требует у меня то, чего я дать ему просто не в состоянии? Ты слышишь? — она прокричала вслед Денису, захлопнувшему с грохотом дверь своей комнаты. — Я не в состоянии дать тебе больше! Я больна, я мало зарабатываю, папа у нас был тоже не Ротшильд, ты знаешь сам:»

Она расплакалась и, держась за печень, прошлепала на кухню. Закурила. Денис не показывался из своей норы, а мы пили на кухне ужасный растворимый кофе — дешевый суррогат с овсом и цикорием, который мой отец называл «лошадиный напиток». Она продолжала: «Он совсем стал неуправляем за последние два дня. Приставил замок на двери в свою комнату, будто я чужая. Я понимаю, что начался переходный возраст, но все-таки: С ужасом думаю, что дальше будет. Я вижу, что у его сверстников и эти видеоигры, и велосипеды, не говоря уж об одежде. Он у меня скромно одет, я вижу, я все понимаю, мой сын недополучает многого, и стыдно мне, — она опять расплакалась, — но что я могу сделать? Господи, что? У меня тоже нет многого, и я уже не женщина, а пугало огородное — Вы посмотрите на меня:» Мне было нестерпимо больно и неловко. Я бросился утешать ее, я бормотал: «Я знаю этот возраст, когда птенцы еще шире раскрывают клювы. Это не лучшие проявления, но ведь они хотят быть первыми во всем, им еще плохо знакома иерархия взрослого мира. Сволочного, надо заметить, мира. Особенно сейчас:» Я наговорил еще много чепухи. Мне было не по себе. Никогда не предполагал, что Денис может капризничать и протестовать в такой форме. Я до сих пор не знал Дениса, и если бы я был тогда богат, то подписал бы, не раздумывая, чек на круглую сумму для шлифовки достоинства. Что говорить, я тоже молод, мне тоже чертовски нужны деньги. Много денег. Когда-нибудь я куплю себе саксофон, выйду на отвесную скалу и начну играть свое одиночество для Бога, среди горящих комет и блуждающих звезд. Да и не сам ли я звезда блуждающая? Снова приходит эта странная мелодия — «Не плачь по мне Аргентина». Какие падшие ангелы любят слушать эти обрывающиеся на полуслове цитаты? Мои чувства тоже превращаются в музыку, но кто-то мгновенно крадет ее, а я уже бессилен записать и воспроизвести: Сколько еще бессонных европейских ночей я проведу в бессознательных поисках забытой мелодии, не находя себе места ни в шумных ночных клубах, ни в мистической отстраненности британского Гластонбари.

Мама Дениса глотала слезы, молчала, курила. Сумка с больничными пожитками стояла в прихожей. В дверях кухни наконец-то появился наш взлохмаченный домашний деспот. Он смешно почесал за ухом и, пряча виноватые глаза, вымолвил тихо, буднично: «Мама, а тапки-то ты забыла положить:» «Да, тапочки я забыла,» — засуетилась мать и, затушив дрожащей рукой сигарету, принесла из спальни газетный сверток, долго затискивала его в набитую сумку и виновато бормотала последние напутствия сыну. «И вот еще, — мать просеменила на кухню, выложила на стол деньги из кошелька, — вот, все, что осталось:» Денис отвернулся, сделал вид, что не слышал последней фразы. Я безрезультатно упрашивал бедную женщину взять обратно эти цветные бумажки.

В дверь позвонили. Пришла какая-то депрессивная подружка в нелепой черной шляпке, похожая на другую вдову, только что возвратившуюся с кладбища. Я подумал, что все эти обиженные судьбой женщины, вдовы, жены законченных алкоголиков и других образуют незарегистрированные ассоциации, часто бывают сверхактивны, религиозны или, наоборот, окончательно забывают свою доминирующую роль и эмоционально угасают. Это самое загадочное и сплоченное крыло всемирного племени неудачников.

Денис избегал смотреть мне в глаза. Ему было стыдно, но в глубине души я был рад, что мне довелось быть свидетелем домашнего скандальчика. Надо заметить, я даже получаю некоторое удовольствие от созерцания подобных сцен.

Как это бывает с давними подругами, две женщины отражались друг в друге как в зеркале. Кодеиновая вдова кивнула в мою сторону: «Это учитель Дениса, с ним мальчик останется на Рождество». Вдова № 2 посмотрела на меня с нескрываемым любопытством. У подъезда нас дожидалось такси, и красная мясистая рожа шофера показалась мне знакомой. Приступ таксофобии вспыхнул с новой силой. К счастью, я обознался. Мы сели в машину. Передо мной покачивалась эта занудная шляпка, которую мне хотелось сорвать и выбросить в окно; потом я стал смотреть на бычью шею шофера и почему-то подумал, что душить его будет трудно, особенно если он успеет напрячь шейные мышцы. Я закашлялся и увидел в автомобильном зеркале, как поганка брезгливо поморщилась. «Феминистка, фригидная вобла,» — я мысленно стучал ей по голове молотком всю дорогу к больнице.

В приемном покое мы трогательно простились с мамой Дениса. Тошнотворно пахло лекарствами и хлоркой в больничном вестибюле. Когда мы вышли на улицу, поганка стала задавать провокационные вопросы, показывая мне свое змеиное жало и поглаживая бельчонка по голове. Тот терпеливо выносил эту пытку. «Чем вы собираетесь занимать мальчика в дни каникул? — спросила поганка тоном социального работника. — Бедный ребенок, он милый, правда?» «Конечно, он милый, и мы сегодня же устроим детский стриптиз. А почему вы так неаккуратно выщипываете брови?» — хотел я было ответить в таком духе, но респектабельно приосанился и выпалил выученную наизусть культурную программу — кино, театры, упражнения по русскому (мальчик путается с причастиями и деепричастиями), теннис с моим племянником: Про бассейн я не сказал, потому что это звучало бы слишком обнаженно. И зачем-то я добавил для верности: «Моей будущей жене тоже нравится проводить время с Денисом». Но, кажется, я перегнул палку и переиграл свою роль. Поганка сощурилась, что было нехорошим знаком. Я поспешил проститься и этим опять смазал образ невинного доброжелателя. Но хрен с ней, ко всякому яду найдется противоядие в аптеке алхимика Найтова, о другом прошу, Господи — останови меня, когда я перестану быть самим собой и начну играть самого себя в безумном успокоении. Автоэпитафия: «Андрей Найтов, который играл Андрея Найтова». А где же человечек?

Свобода. В этот же вечер мы ужинали в маленьком ресторанчике «Витязь», декорированном в псевдорусском стиле. Я заказал полусухое шампанское, ростбиф, грибы в сметане и сырный кекс с вишней на десерт. Бдительность метрдотеля мы нейтрализовали заказанной для Дениса бутылкой «Пепси», и я спокойно подливал в его длинный бокал искры виноградной долины. Голова кружилась от безотчетности любви, дикого счастья, смешанного с желчью привычного страха за нашу будущность. Я быстро пьянел. Денис улыбался и заговорщицки наступал под столом на мою ногу. На салфетке я нарисовал профиль белки с кисточками на ушах и написал: «Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был вечен». Бельчонок, прочитав, смутился и засиял, аккуратно сложил салфетку и спрятал в нагрудный карман своей клетчатой рубашки. Теплый кондиционированный воздух вертел над нами снежинки из фольги и флажки. Весь ресторан был увешан этой мишурой, и новогодние привидения летали по маленькому залу в масках и перьях, пьянели от алкогольных испарений, а мои арлекины держали над нами хрустальные венцы. Это было, было! Я не живу в этом спектре, но я вижу спектральный план, уже с четырнадцати лет я чувствовал кипящую жизнь в звонкой тишине. Ваше право — верить мне или послать подальше с этими баснями, но я открою сейчас один примечательный эпизод своей жизни. В январском хрустале восемьдесят девятого мы перевернулись под Ленинградом в старенькой «Ладе» с моим другом Юрочкой — мы возвращались в город из Петергофа с поэтической тусовки среди вселенского оргазма петровских фонтанов. Фонтаны, правда, тогда молчали. Юра вел машину после обильных возлияний, и я покоился на заднем сиденье как тряпичная кукла, иногда присасываясь к горлышку «Столичной» — бутылка была эстафетной и переходила из рук в руки через каждый километр. На сорок третьем мы кувырнулись, но приемник, по словам Юрочки, продолжал извергать Брамса. Я этого уже не помнил, и очнулся солнечным морозным утром в кафельной гробнице реанимационного отделения. Меня абсолютно не интересовало место моего прибытия, хотя мужской голос пробасил рядом: «Добро пожаловать в мир, Андрей Владимирович:» Я сокрушался лишь о том, что только секунды назад мне было даровано нечто, похожее на абсолютное Знание, но уже не помнил чистого и простого решения, над формулировкой которого я бьюсь всю жизнь как рыба об лед; мне было неуютно в миру, обрывки Знания вспыхивали в голове как уцелевшие странички сгоревшего блокнота: там только две силы, они бесконечны, но кратны и как бы перехитрили друг друга (не то слово, но значение верное). И была Музыка, которая сама по себе не была музыкой, и «это» не было похожим на произведение искусства, но было нечто, произведшее само себя. Нечто, имеющее ритм — так лучше означить. И был свет, на удивление материальный, я мог почувствовать прикосновение света, и свет был как шелк. Абсолютного решения я не помнил, но мои знания были со мной, со мной оставалось даже чувство юмора. Вот нес я к вам в мир прекрасную амфору, но амфора разбилась, и теперь никто не знает, что было в ней. Я вдруг вспомнил все свои ошибки, вспомнил отчетливо, с жутким раскаянием, вспоминались даже полусознательные мелочи из детства:

В тот период жизни я переживал глубокий духовный кризис, и Россию лихорадило, царство разделилось само в себе, трещина проходила через мое сердце, хотел я того или не хотел. Не буду говорить, о чем я молил Господа в то время, но на третий день возвращения в скафандр тела ко мне был послан Некто в неприступном свете. Я не испытывал этого Духа, но спросил только об имени, на что он отвечал: «Зови меня как хочешь». Некто предложил мне заново родиться в Дании в августе 1989 года, почти сразу же после смерти в ленинградской больнице: Прежде чем принять заманчивое предложение, я попросил у духа показать панораму моей жизни в российском варианте. Некто как будто растерялся и, мне показалось, даже расстроился, хотя видел я только очертания человека (роста весьма немалого) в ослепительном свете. Дух отвечал: «Ты искушаешь, но чего бы ты хотел?» Как человек практичный и предсказуемо-банальный, я попросил денег, здоровья и долгих лет жизни. Но не успел я это произнести, как Дух ответил: «Сам удивишься, как долго проживешь». Некто поведал мне еще нечто интересное, но об этом я сообщить не могу, так как он положил на последующие провозвестия свою печать. В минуты скорби и сомнений я сожалею, что не пожелал родиться в далекой Дании. Когда-нибудь я сяду в самолет и посещу свою несостоявшуюся родину. Повторю, что Дух не был испытан мною, и кто теперь знает, что это было.

Эту любопытную историю я рассказал Денису в «Витязе». Мой солнечный ребенок воспринял ее на удивление серьезно. Вдруг я почувствовал незащищенную нежность, и сердце, мое живое трепетное сердце, замурованное во мне как в несгораемом сейфе, — сердце тревожится, сердце стучит как часовая бомба и вот-вот бабахнет: В тот вечер бабахнула только пробка шампанского: я не рассчитал наклон бутылки, и пена брызнула Денису в лицо как животворный оргазм. В этот момент мы наверняка подумали об одном и том же, потому что бельчонок подмигнул мне, когда вытирал лицо розовой салфеткой. Шестой бокал совсем вскружил мне голову, и я давно уже повесил пиджак на спинку стула и ослабил галстук. За окном вьюга и снежный кавардак, а мы оттаиваем в нехитром уюте как две экзотические рыбки в теплом аквариуме.

Наша любовь расцветала с каждым днем все больше и больше, и окружающие не могли не замечать нашей мечтательной уединенности. Я предполагал, что рано или поздно все тайное станет явью, но жил только настоящим, стараясь в полной мере наслаждаться обществом Дениса, повторяя как чистое зеркало его жесты и улыбки. Если бы нас разлучили, это было бы равносильно тому, если бы у меня украли солнце. Мое дикое солнышко, моя утренняя звезда, зачем так ярко горишь-сияешь? Зачем так ярко? Далеко в будущем я уже начал выращивать для тебя райский сад, и сейчас переживаю — успеешь ли ты вкусить с моих мифологических деревьев? Успею ли я вырастить заветное дерево познания? Там уже не будет арлекинов, не будет прошлого, а значит, не будет и будущего — но вечно настоящее, непреходяще: Смешно подумать, господа патриоты, там не будет даже России, о чем вы спорите так много лет? Россия? Денис для меня дороже России, как вам это понравится? Да, Денис дороже России, уснувшей в хрустальном гробу как царевна. Не будите румяную красавицу, ведь стоит ей воспрянуть ото сна, и законсервированное время наверстает упущенное, мы увидим состарившуюся на глазах кокетку с едва заметными признаками былой красоты. Жуткое зрелище. Суровая печать наложена на Россию, но если мы станем унывать о тяжести бремени или скорбеть по прошлому, то и нового не построим, и старого не возвратим, ибо какой хозяин остается сидеть на углях сгоревшего дома? Нет, он строит новый дом, и последний бывает лучше прежнего. Всякая печать рано или поздно снимается. Не забудем также, что нет у Господа времени, и само слово «время» гораздо реальнее того, что оно обозначает. У Бога каждое зернышко в житницах сосчитано, и когда я слышу разговоры о потерянных поколениях, то недоумеваю — можно ли считать потерянными монеты, которыми ты сам же вчера заплатил за урок хорошему учителю? Не спорю, заплатил дорого, но много и приобрел! Приняла Россия причастие огненное, напоила алчущих хищников кровью — они же, насытившись, сами провалились в могилы. Господи, в который раз дивлюсь мудрости Твоей, но не возвращенных храмов с возвращенной принадлежностью хочу, но возвратившейся молитвы. Да и кто знает сроки? Не случилось бы так, что начнем воздвигать новый храм, а крест на макушку поставить не успеем — не лучше ли поставить просто крест на горе, чтобы пометить на Твоей карте наш грешный вавилончик? Иной скажет мне: лицемер, омерзительный лицемер, лукавый змей Найтов, грешник, которого если в вериги заковать на всю оставшуюся жизнь, все равно дел своих не искупит, но продолжает варить свой яд: Знаю, что бросят мне и цветы, и камни — приму и то, и другое с благодарностью. Слава Богу, мне к этому не привыкать. И знаю я прекрасно, что Бог поругаем не бывает: иной мелкий дух тьмы и на матерном языке молится, но и тем Бога прославляет, того не подозревая. А если я самый последний грешник, то поставьте меня Патриархом Всея Руси, чтобы за меня молилась вся паства. Пишу рукою легкой, и если тебе не нравится мое крепкое вино, то почему мне не сказал этого же сразу же и не бросил пить со мной, но допил весь мой запас, и только потом стал ругать вино и плеваться? И как бы тебе самому потом не сконфузиться, если объявлю гостям, что виноград этого вина из твоего взят виноградника, брат мой: А если нравится вино, то остерегу тебя от чистого сердца и не напою до забытья, чтобы не случилось с тобой чего худого: Более скажу: как бы меня не судили, я все равно не проиграю и не выиграю, потому что текст мой уже гуляет по миру и осознает сам себя как любая мифологическая самодостаточность и ни в чем не нуждается. Да и только безумец разбивает зеркало, если ему не нравится собственная личина, а я себя люблю, и если иду как глупый баран на заклание, то хотя бы бельчонка оставлю навсегда в чистейшем янтаре нашей последней осени, терпкую горечь которой я уже различал в тонком букете новогоднего шампанского.

В ресторане я сделал несколько удачных снимков, а при выходе на улицу мне посчастливилось запечатлеть удивительное бурление серных облачных клубов, отливающих сочной лиловостью на фоне полной сумасшедшей луны (я поставил предельную выдержку и, чтобы не смазать изображение, снимал из-за витрины ресторанного фойе, плотно приставив объектив к стеклу) — моя коллекция облаков без этого снимка была бы неполной, и у меня дрожали руки от волнения. Денис плохо понимал мою страсть к запечатлению этих мимолетностей, и я сокрушался, что мой мальчик не разделит со мной высочайшего в мире наслаждения несмотря на то, что мы пересмотрели тысячи слайдов из моей коллекции, и даже звуковое сопровождение «Патетической» и Рахманинова не помогало — бельчонок неизменно начинал скучать.