Чтение онлайн

– Сколько?
– спросил Степанов.

– Двадцать пять минут.

– Прошло или осталось?

– Разницы нет...

– Тише ты...

– Он не слышит...

Степанов плюнул - слюна упала к унтам ледышкой. Он отвернул крышку радиатора и опустил палец в воду. Вода была ледяной. Степанову показалось даже, что ее не было вовсе, из-за того что разницы между водой и воздухом не ощущалось.

– Глупо, - сказал Ванган, - все это до смешного глупо.

– Глупо, что не успеешь?
– спросил Степанов.
– Ты об этом думаешь?

– Нам с тобой можно выступать в цирке - отгадывание мыслей на расстоянии...

– Ты бы что хотел успеть?

– Хотя бы сюжеты записать... У меня их сотни... Это все ложь, когда говорят, что в драматургии всего сорок семь сюжетов.

– У тебя ноги очень замерзли, Ванган?

– Теперь уже легче. Я их не чувствую.

– Сними ботинки, я разотру ступни.

Ванган вдруг жестко усмехнулся и спросил:

– Зачем? Все решат эти двадцать пять минут. Если он успеет сменить за двадцать минут прокладку и с этой прокладкой карбюратор заработает, тогда ноги отойдут - печка в <козле> хорошая... А если он провозится еще час, вода в радиаторе станет льдом и мотор не заведется...

– Пойдем к дороге...

– Это хорошо для положительного героя... <Идти, сколько можешь...> Здесь некуда идти. Идти, чтобы идти? Глупо.

– Сейчас я тебе скажу то, что только вчера придумал... Жаль, если это пропадет. Я знаешь что придумал вчера? Проверка человеческих отношений обязана быть действенной, а не словесной. Слова и есть слова. Между прочим, это понял один наш с тобой коллега. Он был то ли актером в Лондоне, то ли герцогом... А поняв это, стал Шекспиром. У него герои не говорят. Они или делят царства между детьми, или проводят полицейское расследование, как Гамлет, или укрощают жену - не словами, как все мы, а действием... Это я про Строптивую, а не про Дездемону, не думай...

– Почему ты сказал: <Жаль, если пропадет>? Если мы не заведемся пропадет... Не станешь же ты это записывать? Да и бумаги нет...

– Бумага-то есть, только пальцы не двигаются. Нет, я не про это... Я верю, что слово, сказанное вслух, не пропадет. Слово - это форма проявления энергии, а энергия не исчезает. Я убежден, что люди скоро сделают аппарат, который будет записывать речи Цицерона и незаписанные экспромты Пушкина...

– Черт, - выругался Мунко, - вот черт...

– Что такое?
– спросил Ванган и снова взглянул на часы.

– Я уронил винтик.

– А без этого винтика нельзя?

– Нельзя. В карбюратор будет засасывать воздух.

– Куда ты его уронил?

– Я ищу... Хорошо, если в мотор... Только мне кажется, что винтик упал в траву.

– Давай отодвинем машину, - предложил Степанов.
– Попробуем поискать в траве.

– В траве ничего не найдешь, - сказал Ванган, это пустое дело. Может, у тебя есть запасной винтик, Мунко?

– У меня нет запасного винтика. Теперь-то я всегда буду возить с собой большой запас - и винтиков, и прокладок.

Ванган и Степанов переглянулись.

– Ладно, - сказал Ванган, - давай толкать машину.

– Знаешь, - предложил Степанов, - давай зажжем траву. Тогда будет легче искать.

– Наоборот.

– Не надо ничего искать!
– крикнул Мунко.
– Винтик закатился в мою варежку! Это я со страху стал таким рассеянным.

– Пальцы очень замерзли?
– спросил Ванган.

– Очень, - ответил Мунко.
– Только греть их нельзя, времени в обрез.

– Нет уж, давай я их тебе погрею, а то ты и впрямь потеряешь винтик. Знаем мы, каково это - терять винтики...

Ванган начал растирать белые пальцы Мунко, а Степанов отошел в сторону и помочился. Ему не очень-то и хотелось мочиться, но было любопытно - замерзнет ли моча, как слюна, в воздухе.

Замерзла моча все-таки на земле.

– Слушай, Ванган, - сказал Степанов, - можно было бы устроить прекрасный зимний аттракцион: пускать во время морозов воду из брандспойтов, чтобы она падала в снег ледышками. Представляешь, как это было бы красиво, особенно в солнечные дни?

– Внеси предложение, - усмехнулся Ванган, - может быть, его зачтут за рационализаторское. Аттракцион имени товарища Степанова, лучшего друга детворы...

– Что нужно делать, Мунко?
– спросил Степанов.
– Ты объясни. Может, пока тебе греют руки, я что-нибудь буду заворачивать? Это я умею.

Ванган снова посмотрел на часы, и Степанов только теперь заметил, что глаза у него стали белыми из-за того, что ресницы покрылись жестким, хотя по виду и пушистым, инеем.

– Не надо ничего крутить, - сказал Мунко, - я сейчас сам докручу.

Степанов отвернул крышку радиатора. Вода покрылась тоненькой корочкой льда.

Небо становилось сиреневым. Рядом с тусклым, свекольным солнцем зажглись две летние, яркие звезды. А чуть поодаль угадывалась молодая луна - она смотрелась словно сквозь папиросную бумагу.

– Мы все разгильдяи, - сказал Ванган.
– Знаешь, о чем я часто думаю? Я думаю вот о чем...

– У меня уже согрелись пальцы, - сказал Мунко, но он сказал слишком очевидную неправду, чтобы отвечать за нее, и Ванган продолжал растирать ему руки. Мунко сказал ложь таким же бодрым, чересчур спокойным голосом, каким говорили сейчас и Ванган и Степанов.

<Дети всегда поначалу копируют интонацию и манеру разговора, подумал Степанов.
– Мысли они, к счастью, копировать не могут - прогресс вносит свои коррективы...>

– Я вот о чем думаю, - продолжал Ванган.
– В мире каждый день кто-то сочиняет хотя бы один новый анекдот. Анекдот живет месяц, в провинции полгода. А потом умирает. А ведь каждый анекдот - это сюжет для романа. Или тема для докторской диссертации какого-нибудь будущего историка. Анекдот - это наскальная живопись двадцатого века. На этой самой наскальной живописи сколько людей стали академиками. А ведь ни одного сборника анекдотов нет... Ни одного! Я обязательно стал бы записывать все анекдоты... Если выберемся отсюда, клянусь честью - составлю книжку анекдотов... Знаешь, всегда говорят: <Не надо торопиться>. Особенно этим заклинанием славятся критики. Они, дурашки, Пушкина цитируют, а уж он-то всегда так торопился. Истинного художника всегда должно преследовать размышление о смерти - только тогда он поймет жизнь по-настоящему. Надо всегда торопиться, - потом станет ясным, где зазря поторопился, а где преступно медлил. Все надо отдавать, все. Люди разберутся потом, что им пригодится, а что нет... Мы всегда медлим из-за комплекса и тщеславия. Хотим создать бессмертное, великое. На века. Не нам это определять, а векам.

– У меня согрелись пальцы, - сказал Мунко, - я уже чувствую, как они болят. Только ног я теперь не чувствую... И внутри - раньше все тряслось от холода, а сейчас замерзло...

Солнце растворилось в багровой синеве неба. Исчезла та папиросная бумага, которая скрывала луну. Луна теперь стала близкой. Небо вокруг нее было прозрачно-синим, а потом возникал радужный дрожащий ореол, цветом похожий на грязный весенний снег.

– Может, разложим под радиатором костер из травы?
– предложил Ванган.