Чтение онлайн

— Не случилось ли чего с барышней? Не угорела ли ночью? Уж с собой чего не сделала ли? Уж больно громко они вчерась о чем-то говорили. Видать, ссорились. Беги скорее за старостой и за сотским. Придется дверь ломать…

Тут Похабов побежал сперва к Степану Сычеву, который был тогда сотским. А тот еще до света уехал на покос за сеном. Тогда он к старосте. Но и старосты дома не было. Он с утра уехал в тайгу за лесом. И писаря нет. В волость вызвали по делам. Вот какая оказия получилась. Тогда Похабов запряг конишка и поехал в Безкиш к этим политическим Воробьевым.

— Так и так, — говорит им, — с утра не могу найти Измаича. И с Таисией Александровной что-то неладно. Закрылась у себя в горнице — и достучаться не можем. Не то спит, не то от угара окочурилась. Хоть дверь ломай!

А Воробьевы эти его успокаивают. Куда, говорят, он денется, ваш Измаич. Не успеешь ты, говорит, еще и до Куличека доехать, как он заявится к Таисии Александровне. А может, уж сейчас чай вместе пьют.

«В самом деле. Что мне, больше всех надо, что ли?» — решил Похабов и поехал не торопясь обратно. Дома выпряг коня и опять к Бабишовым. И опять нет Измаича. Тогда он к Тиминым. А у Тиминых уж полно народа. По деревне разнеслась весть, что с Таисией Александровной что-то случилось. Не то повесилась, не то отравилась. А может, протопила как следует печь, закрыла трубу, открыла печную дверцу и легла спать. И уснула вечным сном, голубушка. И вот теперь одни сокрушаются да жалеют ее, а другие на чем свет стоит ругают Измаича, что он довел барышню до этого.

Вот прибегает Похабов к Тиминым. Видит — полно народа. Обрадовался. Видать, объявилась. А Кузьма Тимин ему:

— Нет, — говорит. — Пока не объявилась. Видать, уснула вечным сном.

— Давайте дверь ломать! — требует Похабов.

— Зови старосту и сотского, — говорит Кузьма. — Без них я дверь ломать не позволю.

Наконец вечером приехали и староста, и сотский, узнали, в чем дело, и решили ломать дверь. Взяли понятых, попросили всех соседей уйти из дома и осторожно выворотили дверь. Входят… а горница-то пустая! Все прибрано, выметено. Постель заправлена. На столе аккуратно сложены книги и газеты и деньги оставлены хозяевам за квартиру.

Ну, теперь всем стало ясно, что Таисия Александровна и Сергей Измаич убежали. Василий Рябчиков сгоряча начал ругаться. Дело, конечно, нешуточное. Понаедет начальство, начнутся допросы, будут искать виноватых. Но обида на Сергея Измаича и Таисию Александровну как-то скоро прошла. Сменилась заботой, как это дело подать начальству, чтобы самим выйти сухими. За такое дело по головке ведь не погладят…

А соседи, которые до этого оплакивали Таисию Александровну как покойницу, такому обороту дела очень обрадовались, так как всегда ее жалели и понимали, что ничего плохого они с Измаичем сделать не могли, чтобы ссылать их, как каторжан, на поселенье. Может, и в самом деле за народ что-нибудь хлопотали, раз начальство их так не любит.

И то ведь удивительно, что никому и в голову в тот день не приходило подумать о том, с кем они убежали из Кульчека, кто помогал им в сборах, кто повез их и куда повез. А в волости старосту и сотского перво-наперво об этом и стали спрашивать. А они ни чох ни мох, сказать ничего не могут. Твердят одно, что ничего не знали, не ведали, ничего подозрительного не замечали и ни на кого подозрений не имеют.

Из волости их потащили к приставу, а от пристава к мировому на следствие. Он ведь главный у нас по этой части. А к нам в Кульчек тем временем приехали урядник со старшиной, чтобы опечатать по всей форме горницы у Бабишовых и Тиминых и дознать, кто из кульчекских мужиков в ту ночь и на следующий день отлучались из деревни.

Через день приехали мировой судья, пристав и еще какой-то начальник, сказывали, из Минусинска. Осмотрели горницы у Тиминых и Бабишовых, начали их допрашивать. Потом взялись за соседей. Даже ребят, которые учились у Сергея Измаича и Таисии Александровны, допрашивали.

Тем временем урядник со старшиной перешерстили всю деревню и дознали, что Федот Чернов, Аника-кузнец и старик Ундеров как раз накануне их побега куда-то из деревни уезжали и приехали домой только на третий день к вечеру. Но оказалось, что они ездили в волость судиться по делу о какой-то потраве хлеба.

После Кульчека взялись за Безкиш и за Черную Кому и тоже стали дознавать, кто из тамошних мужиков помогал им бежать из Кульчека. Но и там никого не нашли. Судя по всему, помогал кто-то из дальних деревень. А может, из самого Красноярска. Приехали ночью, встретили их под видом проезжих в условленном месте, где-нибудь у околицы, а там поминай как звали.

А старосте Рябчикову, сотскому и десятскому пришили обвинение в пособничестве, и им грозила за это тюрьма от четырех месяцев до одного года. Но и это обвинение, в конце концов, осталось недоказанным. Тогда Рябчикову и Сычеву дали для острастки по две недели отсидки при волостной тюрьме за то, что они в день побега уехали из деревни один за сеном, другой по дрова. А Похабову ничего не было.

Пока тянулось следствие о побеге, деревня жила этим. Кто-то узнал, что если их поймают, то пригонят обратно к нам в Кульчек досиживать свой срок. Все желали им, конечно, с этим побегом удачи. Но если бы их, упаси бог, поймали, то все с радостью встретили бы их у нас в деревне.

А вскоре разразилась японская война, потом по городам начались бунты, потом вышел манифест о какой-то Думе, и всех политических из наших мест отправили, говорят, по домам. Интерес к побегу Сергея Измаича и Таисии Александровны стал постепенно затихать. Да и самих их стали помаленьку забывать. Редко-редко кто вспомнит. Разве только во время осенней раскладки податей поговорят о том, как Измаич в свое время правильно все обсказывал им насчет начальства и насчет податей, и пожалеют о том, как они по своей деревенской дурости не умели его как следует слушать.

— А я, как сяду за интересную книгу, — рассказывал мне Иван Герасимович, — или письмо кому начну писать, сразу же вспоминаю Таисию Александровну. Не будь ее, так и остался бы я неграмотным. Вспомню, как мы с Захаром Петровичем и Михаилом Матвеичем каждый вечер бегали к ней на занятия, как она сидела с нами за букварем, за «Родным словом», объясняла нам арифметические задачи. Аж заплакать хочется и сказать спасибо тому хорошему человеку, который помог ей с Сергеем Измаичем уехать из нашего Кульчека.

Через два дня приехал из Караскыра Иван Адамович. Он был очень недоволен, что его так скоро вытребовали в Кульчек.

— Только три дня и дали поработать. Жал так, что руку себе чуть не отхватил. А все равно не успел управиться.

И он показал мне свою левую руку, которая была перевязана чистой тряпкой.

— А теперь отсюда уж не вырвешься. Ну, говори скорее, что у вас тут произошло?

Я стал рассказывать ему, как мог, о приезде, пристава, заседателя и двух урядников, об отъезде Финогена с Максимом Щетниковым и Никитой Папушиным на Устугский хребет караулить каких-то государственных преступников.

Иван Адамович долго смеялся над тем, как я вывесил на своей избе Финогенову красную рубаху и как пристав попер меня с крыши. А потом сказал, что мне очень повезло, что в деревне был в это время сам пристав.

— А случись на этот раз один урядник, тогда вы с Финогеном так легко с этим флагом не отделались бы. Он непременно составил бы протокол об этом и отправил его по начальству. А там завели бы дело о красных флагах в деревне, и началось бы следствие. И Финогену несдобровать бы, и отца твоего могли взять за жабры. Доказывай потом, что это кашемировая рубаха, а не красный флаг. А в общем, все хорошо, что хорошо кончается. Спасибо тебе за то, что ты помогал Финогену. Без тебя ему была бы труба. Могли в волость вытребовать. Теперь отправляйся на свой Кочей или под Тон, где там у вас пашня-то. Снопов тридцать в день нажинаешь?