Чтение онлайн

В тот день нас бомбили трижды со свойственной немцам пунктуальностью: в 10.00, в 14.00 и в 18.00. Участвовало 18 пикировщиков. Батарея Пушного, зенитные пулеметы, стрелки открыли бешеный огонь и ото­гнали пикировщиков от огневой. Но 6 из них навали­лись на 37-миллиметровую батарею, которой временно командовал лейтенант Кирасиров, и подожгли боезапас. Батарея не открывала огня. Сбросив все бомбы, фаши­сты стали с остервенением штурмовать молчавшие орудия. Неужели все погибли на этой батарее? Я оставил за себя на командном пункте Маркина и, приказав открыть огонь, если из порта пойдут корабли, побежал к зенитчикам. Неожиданная картина открылась передо мной. Автоматические орудия стояли в своих двориках неповрежденные. Бойцы расчетов лежали в ровиках, прижавшись к земле. В чем дело, почему не открыли огня?.. Таков приказ командира...

Лейтенант Кирасиров подошел ко мне только тогда, когда последний самолет скрылся за горизонтом. Бле­ден, дрожит, не может выжать из себя слова... Такое уже было у нас при первой бомбежке, когда Рапкин приказал Травчуку уйти в укрытие. Кирасиров уклонился от выполнения боевого долга. Он решил, что самолетов слишком много и надо «сохранить» батарею и людей. А проще говоря, струсил.

На какое-то мгновение мне стало жаль лейтенанта. Он впервые в бою, молод. Но мы воюем, а не играем в войну. Случись в тот день воевать с кораблями, нас бы в прах разнесли при такой защите. Кирасирова должен судить трибунал. Направляю его в штаб ПВО Северного флота. Там решат судьбу труса. На место Кирасирова прибыл старший лейтенант Крячко.

Корабли в тот день не пошли, но мы ждем их с часу на час.

На другой день от берегов Норвегии к нам подобрался туман. Он был такой плотный, что мы вначале подумали: противнику удалось поставить громадную дымовую завесу. У нас солнце, а в море чья-то невидимая рука затягивает серый, высотою до двухсот метров занавес. Что за ним — неизвестно.

Принимаем меры предосторожности. Стрелковому взводу передаем сигнал боевой тревоги. Выставляем на побережье дополнительные посты наблюдения. Усиливаем дозоры, патрули. Годиев уводит своих стрелков на усиление стрелкового взвода. Командиры орудий, не ожидая сигнала, приводят на орудия боевые расчеты: так спокойнее!

Дальномерщикам и сигнальщикам объявляем боевую тревогу. Но и они уже давно на постах.

На вахте сигнальщик Глазков. Через каждые пять минут он заносит в «Журнал наблюдений» запись об изменении видимости.

Весь командный состав на местах согласно боевому расписанию. До передней кромки тумана осталось 150 кабельтовых.

Из штаба дивизиона звонит Космачев и объявляет нашей батарее боевую тревогу.

— Наверное, пойдут корабли, — говорит Иван Никитич Маркин.

Бекетов тоже считает, что после вчерашней обработки должны бы пойти корабли. Пойдут — встретим. Но как встретим?

Афонина тревожит: как обнаружить противника? Туман словно молоко. Подсказываю старшине сигнальщи­ков, что кроме глаз у человека — уши. Надо слушать. В густой туман хорошо прослушивается шум работы винтов. Туда, где шум, — огневой налет. Мы знаем, на каком расстоянии от берега ходят их корабли. Будем бить по площади. Возможно, заденем.

Бекетов уходит на боевые посты, к матросам.

Туман подползает к. берегу. Оторвавшись от воды, он клочками, как вата, проносится над нами. По земле забегали тени, запахло морем, потянуло холодом. Спря­талось солнце. Полуостров погрузился в серую мглу.

— Проходит мотобот, — докладывает вахтенный. Прислушиваемся: действительно, хорошо слышна работа двигателя.

— Значит, если пойдут транспорты, мы их тоже услышим, — предупреждает сигнальщиков Афонин.

На батарею прибыл Космачев с каким-то начальством. Все столпились в боевой рубке.

Туман медленно оседает на предметах водяной пылью.

— Видимость улучшилась! — докладывает сигнальщик Глазков.

— Шум винтов! — повернув ухо к амбразуре, докладывает Трегубов.

Афонин выбегает на улицу. Слушаем.

— Что-то есть на море! — неуверенно замечает Маркин.

— На подходе к заливу корабли! — кричит с улицы Афонин.

Кое-где уже видно море. Из тумана вылезли черные сопки берега противника. Предупреждаю боевые посты, чтобы смотрели внимательно: на подходах к заливу ко­рабли.

— Транспорт! — кричит Глазков. — Правее Ристаниеми. Чуть заметен в тумане!

— Ориентир три, транспорт! — выдаю целеуказание на боевые посты.

Но транспорта я еще не вижу — там сплошная серая пелена.

— Уверены, что это транспорт? — спрашиваю Глазкова.

— Так точно! Цель наблюдается только временами. Сейчас опять зашла в туман.

Пивоваров тоже сообщает с дальномера, что у Ристаниеми транспорт.

— Первое видит транспорт! — слышу голос командира орудия.

Команды открытия огня поданы уже давно.

— Второе — цель! — И сразу же: — Третье — цель! Гремит батарейный залп. Сам я не наблюдаю цели.

Перед глазами лишь сгусток тумана.

— Падают! — сообщает старшина артиллерийских электриков Федот Голубоков, отлично работающий на ручном автомате стрельбы.

Но падения снарядов никто не видит.

Вмешивается командир дивизиона, уверяя, что снаряды упали с выносом «вправо одиннадцать». Верю, хотя знаю, что выносов на батарее никогда не было. Корректирую по указанию командира дивизиона:

— Влево одиннадцать. И опять гремит залп.

По нашей батарее открыла огонь артиллерия противника.

На море немного прояснилось, но цель едва различима.

Слева, впереди по курсу цели, поднялись три огромных фонтана от наших снарядов. Значит, первый залп упал верно, а теперь мы вынесли залп вперед — командир дивизиона ошибся. Ругаюсь на чем свет стоит. Командую: «Вправо одиннадцать!» Переходим на пора­жение.