Чтение онлайн

Нет, я не хотела произносить слова правды, которая уже пульсировала в зеленом огне и смутно осознавалась мной, как будто в памяти прокручивался фильм, давно виденный и оттого плохо запомнившийся. Я вспомнила Дана, который вдруг возник с долларами и выбил меня из режима сопротивления рвущимся наружу словам. Но Дан не дразнил меня, скорее, наоборот. А этот! Стоит ли ради него насиловать себя, сдерживать? Пусть рвется из меня скрытое знание, пусть струится наружу непонятно откуда берущаяся правда.

— Не сравнивайте себя со мной, я ничего о себе не знаю. А вот своих близких вы переживете. Впрочем, и вам жить осталось не более года, так что моя квартира вам не понадобится. Это и называется возмездием! — я швырнула трубку.

Из потрескавшихся губ сочилась кровь, лоб покрывала горячая испарина, щеки пылали. Я откинулась в кресле и закрыла глаза. Мне хватило бы и десяти минут, чтобы восстановить нормальное состояние. Но телефон зазвонил снова. Из поднятой трубки летели вопросы:

— Вот та-ак со мной будет, да? А директор? Он не меньше меня виноват в вашей гибели. Знайте же, что он… — не дослушав, я закричала в трубку:

— Заткнитесь! Что будет с ним, я расскажу ему! — и резко нажала на рычаг.

Я боялась новых звонков, и поэтому выдернула шнур из розетки.

Долгая прогулка по весеннему скверу успокоила меня. Я плакала, стоя у вечного огня, плакала о том, что огонь этот на самом деле оказался не вечным и вот уже несколько лет не горел, и беспризорники засыпали его листвой и камнями. Плакала о том, что память — увы! — еще менее долговечна, чем этот огонь, и ею манипулируют в угоду временщикам. Препарируя историю, нам преподносят то, что выгодно им. Плакала, читая гордые стихи у памятника Славы: «Никто не забыт…» Когда-то я чувствовала эти слова каждым своим нервом. А теперь понимала, что память о любом событии умирает вместе с его последним очевидцем. Вот не станет моих родителей, и некому будет рассказывать о войне, потерях, похоронках, расстрелах, — и моя память станет слабеть с каждым днем, пока не иссякнет. А пересказанное мною воспоминания родителей уже будут звучать как легенда, выдумка, приключения абстрактных героев, и перестанут волновать слушателей, потому что им трудно будет представить то время и те события по моим словам. И не станет памяти о том, как жили, боролись и умирали гордые и сильные наши отцы и деды. Как нет ее о тех, кто не пожалел себя для спасения веры предков в годы Смутного времени, кто не позволил бросить землю нашу и наш народ под пяту римского католичества при сумасшедшем Павле I. Остались символы — Минин, Пожарский, а героев, покончивших с пагубой, незримых и многочисленных, история не сохранила. Я подумала, что устная традиция наиболее полно передала нам эстафету событий только в Библии. Но и там, и там… тоже все преломляется через интересы распорядителей времен.

Дома долго сидела у темного окна, рассматривала звездное, еще холодное небо и вспоминала как мечтала в детстве побывать в космосе, на одной из далеких планет. Я знала видимые созвездия, умела различать их на небе среди мириадов других скоплений. Я успокаивала себя тем, что жизнь человека скоротечна, следовательно, и болезни, несчастья, горе — тоже скоротечны. Все минет и забудется. А истинно вечным будет только то, к чему не прикасались ни рука, ни воля человека. Это примирило меня с миром.

Происшествие с Даном, конечно, случайность, совпадение, а сегодняшний разговор — просто глупость. Сожалея о ней, я успокоила себя тем, что говнюк и циник получил от меня по заслугам, и выбросила все из головы.

10. Убить предателя

Потянулись дни за днями. Не знаю, сколько их прошло. Объявление о продаже квартиры попало в базы данных фирм, занимающихся недвижимостью. Агенты приводили ко мне покупателей и параллельно подбирали для меня более дешевую квартиру. Захотелось не спешить, оглядеться, выбрать что-то приемлемое в том же районе. Телефон почти не умолкал — я обсуждала варианты.

Однажды телефон зазвонил особенно рано. В трубке хрипло прорезался голос Бэбы Павловны, оставшейся работать вместо меня, с которой мы поддерживали добрые отношения. На сей раз она была встревожена:

— Представляете, какой ужас? — затараторила она, едва я взяла трубку.

— Что случилось, Бэба? — с тревогой я ожидала, что она скажет о личных несчастьях.

— Случилось, но не со мной, не бойтесь, — я несколько успокоилась, а она продолжала. — Вы же знаете, что Аркадий Титович давно болеет, у него гипертония. А теперь Ритка принесла его бюллетень, так там и вовсе инсульт записан. Говорят, по квартире еле ходит, в трубку мычит, как Ленин.

— Знаю. Но это произошло ведь не сегодня. Говори толком, что тебя волнует сейчас? — заторопила ее я.

— Я и говорю. По квартире он ходит, а больше ничего не может. А тут начались дачи, надо ехать туда, к весне готовиться. Вы же знаете, как он любит возиться на земле. Короче, на его драной «Таврии», которую он жалел и никому не давал ездить, поехали на дачу без него. За рулем — зять, на заднем сидении — жена и дочь. Дочь уже на сносях была.

— Почему «была»? — крикнула я. — Бэба, следи за своей речью!

— Слежу за речью! — в ее голосе послышались истерические нотки. — Так вот, — взяла она себя в руки. — Значит, она была на сносях. Разбились они. Все намертво, — закончила на выдохе.

— Как это произошло?

— Деталей не знаю, но говорят, что дорога на дачу очень разбитая. Ехали они быстро, ну, зять, значит, до машины добрался. Да, а на большой колдобине их занесло и кинуло на встречную полосу. Они попали под здоровенный грузовик, что вез на прицепе гору длинных бревен. Бревна, конечно, были скреплены, но когда грузовик вильнул в сторону от «Таврии», прицеп по инерции занесло ей навстречу. Он опрокинулся, крепление на бревнах лопнуло, и все они свалились на «Таврию» и раздавил ее в лепешку. Сейчас бегу в «Знамя», несу соболезнование в завтрашний номер, — она всхлипнула и замолчала.

— Спасибо, что позвонила, — тихо сказала я.

Бэба отключилась, а я все продолжала держать трубку около уха, с недоумением слушая короткие, резкие гудки отбоя. Виски взяло в раскаленный обруч, лицо пылало, появились рези в глазах. И стало понятно, что сегодня мне лучше из дому не выходить, лучше — не для меня, а для других.

Через пару дней Бэба позвонила снова.

— Похоронили. В закрытых гробах, представляете? И наш душка был, Аркадий Титович. Цел-целехонек. Ходит и разговаривает нормально. Потрясения творят чудеса. Сразу весь инсульт, как рукой сняло, — сделала она наивный вывод.

Бэба еще долго рассказывала, какие были поминки, и закончила словами:

— Все, отчиталась! Работаю дальше, за нас двоих. Вы там себе страдаете, а я одна разрываюсь. Правда, доплачивают, но ваша должность остается вакантной. Место ваше я не занимаю. Уж который год все стоит, как при вас стояло. Даже ваши фотографии под стеклом лежат. Музей будет, — хихикнула сдуру. — Ну, все. Целую.

Мне самой моя новая сущность открывалась не сразу. Новая ли? Или проснулось то, что пребывало во мне всегда? Значит, сказанное мною Аркадию Титовичу в момент зеленого пожара в глазах — предсказание? Или приговор? Знала ли я о том, что неизбежно должно случиться в объективном порядке? Или это моя субъективная воля, я сама, своими словами навлекала трагедии на людей? А если бы я промолчала, подавила рвущиеся из меня слова? Неужели ничего не случилось бы?

Я понимала, что сказать о грядущих событиях или промолчать о них — зависело не от меня. Мне удавалось до определенного предела сдерживаться, но когда меня провоцировали, распекали, то управлять собою я уже не могла. Люди сами ускоряли ход жизни, сами вызывали из меня озвучивание предначертанного. Извергающийся поток прозрений изматывал так, что я не сразу возвращалась в равновесное состояние. Но что первично: мои предсказания или открывшиеся мне знания о неизбежном?

Любопытным было и то, что я — всегда совестливая, зачастую принимающая вину на себя — за эти события не особенно укоряла себя, хотя была странным образом причастна к ним. Это сложное чувство: понимать значение своего слова, не зная, откуда и каким образом оно берется, осознавать свое влияние на события и судьбы людей, и при этом всего лишь с интересом анализировать происходящее с тобой. Почему так? Произойдет ли предсказанное, если промолчать, пусть ценою разрыва собственных артерий? И только ли плохое? А хорошее? А если действовать сознательно? Если взять и произнести вслух доброе предсказание? Произойдет ли оно? До сих пор диалоги и следовавшие за ними события не были специально задуманы мной, а выливались спонтанно. А если я сама попробую смоделировать или инициировать аналогичную ситуацию? Я пыталась изобрести какой-нибудь невинный мысленный эксперимент, но, странно, — ничего подходящего придумать не могла. С кем войти в контакт, завязать разговор, увлечься и зажечь зеленый огонь в своих глазах — я не знала.