Чтение онлайн

Мой отец не бранился, не повышал тона, не ругался, и все-таки мать никогда не осмеливалась перечить ему или настаивать на своем. Он был для нее непререкаемым авторитетом. У моего отца никогда не находилось ни теплых слов, ни утешительных фраз, ничего того, что можно было бы назвать нежностью, и все-таки моя мамочка смотрела на него с восхищением, граничащим с боготворением. Было у отца что-то такое, что мало-помалу передавалось и мне.

И все-таки — необычное дело! — после моего приезда мама стала возвращаться к разговорам, темы которых уже давно не дискутировались.

— Нам надо взять кого-нибудь в помощники, я не справлюсь со всем, ты ведь знаешь, как много работы по дому. Что касается оплаты, то нам есть чем заплатить!

— Заплатить нам есть чем, но как тебе могло прийти в голову, что я позволю себе использовать оплачиваемый труд в личных интересах? Кто мы такие? Помещики, буржуи, эксплуататоры, чтобы держать батраков и служанку?

И мой родной отец положил руку на плечо моей родной мамы. Наверное, такое случалось настолько редко, если не впервые, что мама просто растаяла от счастья.

— Если бы не наступили новые времена, ты бы должна была трудиться и для себя, и для других — стирать белье, выбивать ковры, натирать полы, так же, как делали наши матери, когда растили нас.

— Если бы не наступили эти времена, со своим здоровьем я бы давно умерла.

— Напротив, ты ведь живешь, и это хорошо. И в доме делай то, что тебе под силу, ведь тебя никто не проверяет.

— Да, но сейчас есть еще и мальчик, наш сын.

— Ну и что с того?

— И у него есть свои потребности — устраивать беспорядок, что-то пачкать и портить.

— Оставь, пусть портит, разбивает, от этого никто еще не умирал. Уборкой занимайся не спеша и его понемногу приучай, ведь он уже большой мальчик. Сложнее со стиркой и готовкой. Но я не разрешу тебе ни стирать, ни готовить. Белье сдам в прачечную, а обеды и ужины будем заказывать в столовой.

— Чтобы я ела эту еду?

— Почему бы и нет? Она очень хорошая. Когда я работал на паровозе, то ел из металлических кастрюлек и не знал другой посуды, и ты не бог знает что ела… Если тебе нравится, можешь и ты готовить что-нибудь печеное, кофе с молоком… Домработницу в дом я не приведу, это точно.

Уже на следующий день белье было отправлено в прачечную, а еду мы получали из столовой, в кастрюльках-термосах. Но на этом все не окончилось. Моя мама, которая, как я узнал, около двадцати лет в своих суждениях никогда не выходила за рамки сказанного моим отцом и не имела собственного права голоса, осмелилась на весьма смелый шаг. Встретив заведующего отделом зеленстроя, она сказала ему как бы между прочим:

— Вы знаете, у нас во дворе есть деревья, но они очень плохо растут. Что бы вы посоветовали, ведь вы вроде доктора наук в этой области, все вас хвалят, наслышана я об этом от своего мужа…

— Ну что вы?! Видите ли, доктор ничего не может сказать, прежде чем не увидит больного. Так что, если вы не против, я хотел бы прийти и посмотреть все на месте.

— Конечно, с удовольствием, когда вам будет удобно…

— Чем раньше, товарищ, тем лучше. Если можно, прямо-таки завтра.

— Можно, почему же нельзя, пожалуйста!

И все это моя родная мать делала только ради меня. Будь что будет, но она мать и должна сделать все, что в ее силах, для своего ребенка. Ничего предосудительного — пригласить специалиста для консультации мог бы любой, не так ли?

Тот человек пришел, посмотрел и что-то записал:

— Положитесь на меня, все устрою.

После полудня он привел каких-то людей с инструментом, которые за несколько часов окопали деревья, внесли под корни удобрения, подрезали живую изгородь, сгребли сухую траву, очистили аллеи от бурьяна, а бассейн от листьев и наполнили его водой. Исправили и смазали качели, выкрасили беседку в зеленый цвет. Мамуля моя накрыла им стол прямо там, в беседке. Я сходил в магазин и купил закуску и хлеб (вино было у нас дома). Затем мама начала совать им в карманы деньги. Я так и не понял, взяли они их или нет, так как уж больно они капризничали.

— Так нельзя, ведь вы потратили свое свободное время, это ваш труд…

— Это пустяк, знак внимания с нашей стороны к товарищу председателю, ведь и он столько сделал для нас — построил общежитие, столовую, мы-то сами из сел и только по воскресеньям возвращаемся домой. — Они говорили еще что-то в этом роде, а она совала им деньги в карманы. Те их снова вытаскивали. Заведующий отделом зеленстроя к тому времени уже исчез куда-то, и мама не знала, как ей правильно поступить. Но что было поистине необычным, так это то, что мой отец, когда увидел эти метаморфозы со двором и узнал, как это все произошло, не только не взорвался, но пробурчал что-то вроде «м-да», что могло бы означать принятие всего этого или даже благодарность.

И все это было ради меня! Я был опутан столькими делами, что забыл о моей маленькой Зине, моей принцессе, для которой я строил замки и за которую сражался со змеями и чудовищами.

Я был вовлечен сейчас в какую-то захватывающую игру — игру в жизнь в поистине фантастической действительности. Я был сыном человека с неограниченными возможностями. Я еще не успевал придумать желание, как оно уже выполнялось. И я требовал вещи все более и более недоступные.

Однажды я захотел, чтоб у меня дома установили колесо обозрения, в другой раз мне потребовалась настоящая лошадка. И я получил все, что требовал. Все было настоящее. Опьянение всесилием может, оказывается, наступить в любом возрасте!

Ведро справа, ведро слева. Ведро с чистой водой, в которой полощу тряпки, ведро с грязной водой, куда выжимаю их. Между этими двумя ведрами — рядовой Вишан Михаил Рэзван. От холодной как лед воды руки стали красными. Торопливо тру кафель, чтобы быстрее закончить и согреть руки. Пальцы и кончики пальцев — холодные только они. Со лба же, наоборот, стекают струйки пота.

Время от времени вытираю пот рукавом гимнастерки. Это помещение мне незнакомо, я не знаю, как лучше мыть пол: от стены к стене или разделить всю площадь на полосы. В конце концов начал от стен к середине. Не впервые я имел дело с полами. Каждое утро я мыл часть коридора и определенное количество ступенек лестницы — все зависело от участка, отведенного отделению. Но там все продолжалось несколько минут, а здесь я был один, и каптерка казалась мне залом. Никого справа от меня, кто бы делал ту же работу, что и я, никого слева. И никакого просвета впереди. Хотя бы можно было опуститься на колени на выложенный мозаикой пол. Я попробовал, но старшина закричал, что я протираю армейские штаны. Надо, видите ли, на корточках или наклонясь. Обмундирование казенное, а поясница у солдата его собственная. Обиднее всего то, что пол совсем не грязный. Достаточно было протереть его слегка влажной тряпкой. Но старшина стоит возле меня. К тому же он очень требователен, заставляет тереть чуть ли не каждый квадратный миллиметр. Дело это бесполезное и могло бы вывести из терпения кого хочешь, а не только юношу с трудным детством. В противоположность этому чувству, оттирая пол, который не нуждался в том, чтобы его мыли, во всяком случае вот так, с согнутой поясницей, онемевшими руками, замерзшими пальцами, я начал ощущать особое удовлетворение. Говорю — «удовлетворение», чтобы избежать высоких слов, которые никак не вяжутся с грязными ведрами и половыми тряпками. Другими словами, наступило настоящее озарение: я обнаружил, что победил в себе первоначальное чувство высокомерия. Значит, я стоящий человек, раз могу сделать все не осложняя.

Я не узнавал самого себя. У меня возникло чувство гордости за то, что я могу управлять своими чувствами, порывами, а главное — не противиться привыканию к армейской жизни. Это чувство гордости ставило меня выше происходящего. И я работал с такой самоотдачей, что, глядя на меня, можно было подумать: этот человек получает массу удовольствия от своей работы, как будто он сажает благоухающие цветы в сказочном саду.

Но все-таки, когда подумаешь, что все началось из-за этой кривой, иронической усмешки, появляющейся в уголках губ именно тогда, когда в ней нет никакой необходимости…