Чтение онлайн

Оркестранты, которым неплохо заплатили, вовсю пилят по струнам скрипок и бьют в барабан. Туристы, успев по нескольку раз сфотографироваться и поужинать, расходятся по палаточным домикам, чтобы лечь пораньше спать.

Официант, с устрашающими усами и напускной серьезностью, еле волочил ноги от одного столика к другому. За одним столиком какие-то толстомордые — попробуй не подойди, за другим — лесорубы с туго набитыми кошельками, а кто же займется нами?

— «Большая скука жить на этом свете», — цитирую я чьи-то слова, чтобы нарушить молчание.

— А я никогда не скучаю, — откликается Дора.

— Да разве можно тебе верить?

— А почему мне нельзя верить?

— Этот ротик как будто специально создан для обмана.

— Да нет, — смеясь, защищается молодая женщина.

— Тогда для других прегрешений?

— Сумасшедшим ты был, сумасшедшим и остался, — прищуривается она.

Моя молочная сестра тоже не дает выбросить себя из игры.

— Я бы хотела, — говорит она, — потанцевать.

Как я ей откажу? На кругу мы только вдвоем. Танцуем при свете звезд: электрическое освещение выключено — наверное, экономят. Зина вдруг обвивает руками мою шею и словно засыпает у меня на руках. Для оркестра это хороший повод сделать перерыв. Подойдя к столику, я говорю Доре:

— Посмотри, Зина не очень хорошо себя чувствует, надо бы уложить ее в постель.

Жена «представителя» старается выглядеть озабоченной и даже пытается поддержать Зину с другой стороны. Мы отводим ее в ту допотопную палатку и укладываем на раскладушку.

— Ты чувствуешь себя лучше? — спрашиваю я.

— Не правда ли, ты чувствуешь себя лучше?

— Приляг, и ты увидишь — все пройдет.

Мы боялись встретиться взглядами. Я набросил второе одеяло Зине на ноги и вышел без объяснений. Вышла и Дора.

Некоторое время мы шли молча.

— В котором домике ты остановилась?

— Мне тоже не хватило домиков, дали палатку.

— Ты одна?

— И все-то ты хочешь знать!

— Такой я любопытный по натуре. Ну?

— Секрет.

— Не шути…

— Я же говорю тебе: большой секрет.

Протягивает мне руку. Все искушения мира — там, за пологом палатки. Она оставляет меня и уходит. Оркестранты и те собрали свои инструменты и ушли. Я один на этой жалкой аллее. Не перевелись еще дураки на белом свете. Будь что будет. Вползаю, как змея, на животе под полог палатки.

И до рассвета мы стараемся убедить друг друга, что счастливы.

— Я не пойму, кем ты хочешь стать. То ли философом, то ли дипломатом?

— Человеком в этой стране.

— Но с какой профессией? Военного историка?

— Почему только историка и почему именно военного?

— Если судить по тому, как ты готовишься… Вижу, тебя очень занимает положение в мире, новые виды вооружения, соотношение сил… Или, может, ты хочешь стать кадровым военным?

— Ни в коем случае, с чего ты это взял?

— С некоторых пор у тебя очень много рвения.

— Стараюсь как могу.

— И у тебя неплохо получается. Тебя уже дважды подряд отметили во взводе и один раз в батарее.

— Это не было моей целью.

— Ты как-то говорил об обезличивании, безымянности положения солдата.

— И сейчас могу об этом поговорить.

Мы мыли лестницу. Вооружившись большой тряпкой, я взял на себя основную часть работы, а он уже заканчивал — полоскал свою тряпку в чистой воде.

— Ты все делаешь с большой уверенностью.

— Это подходящее слово. С уверенностью. Что, правда, не означает — с удовольствием.

Рядовой Стан Д. Стан. Его застали в умывальной комнате одного, выполняющего упражнения. «Направ-во! Налево! Кру-гом! Смирно!» Он не только подавал сам команды, но и делал сам себе замечания. «Плечи на одном уровне, взгляд больше обращен вперед… Подобрать колени… Слышишь?»

Его и выстрелом из пушки нельзя было в эту минуту отвлечь, уверяли те, кто увидел его занятия с черенком метлы. «Оружие на пле-чо! К но-ге! На пле-чо! К но-ге!»

На какое-то время он замирал перед зеркалом, как будто советуясь со своим отображением, затем отступал на шаг назад и… «Слушай мою команду!»

И он сейчас мне рассказывает басенки, что это ему не доставляет удовольствия, что речь идет всего лишь об уверенности. Нет, цыпленочек, я эту наживку не проглочу — этот вопрос надо выяснить. Если мы с тобой друзья, то не втирай мне очки… Но мы уже заканчиваем мыть последнюю ступеньку лестницы. Остается вынести грязную воду, ополоснуть ведра, выстирать тряпки, развесить их сушиться и вымыть руки.

В умывальной комнате весь наш взвод, все с ведрами и тряпками. Ситуация, не подходящая для выяснения отношении, к тому же через две минуты прозвучит сигнал сбора.

На учебном поле во время первого же перерыва я нахожу его за колючим кустарником. Как обычно, он вытащил какие-то листочки из-за голенища сапога и читает лежа на боку. Растягиваюсь рядом. Он делает мне знак, чтобы я молчал и слушал.

— Ты закрываешься в умывальной комнате в обнимку с черенком метлы…

— «Сделаем так, прошу тебя, Люцилий, чтобы наша жизнь, как и ценные металлы, оценивалась весом, а не объемом. Давай измерять ее делами, а не продолжительностью».

— С черенком метлы, который ты использовал как оружие и упражнялся перед зеркалом…

— «Ты хочешь знать, чем отличается человек, который выполнил все обязанности человеческой жизни и попал благополучно к всевышнему, от того, кто провел годы в изобилии? Первый живет и после смерти, другой же мертв до своей смерти». Мертв до своей смерти, Вишан!

— Да ты свихнулся… А я один только не верил, что ты свихнулся, хотя были на то причины…

— «Ты спрашиваешь, сколько он прожил? Прожил, продолжив свой век в последователях, оставаясь постоянно в их памяти».

— Ты от меня что-то скрываешь! Это нечестно!

— «Это не означает, что я бы отказался продлить жизнь еще на несколько лет. Я утверждаю также, что ничто не убавило мне счастья жизни, несмотря на то что она подходит к концу. Ибо я подготовился давно к этому дню, который надежда моя жаждет определить мне как последний, но и не было дня, на который я не смотрел бы как на последующий».

— Если ты совсем выжил из ума, мне ничего не остается, кроме как…

— «Зачем спрашиваешь, когда я родился? Каждому свое. Точно так же, как человек маленького роста несовершенен от природы, точно так же жизнь в какой-то короткий отрезок времени может быть несовершенна. Возраст — это нечто внешнее».