Чтение онлайн

Я спросил:

— Хочешь, чтобы мать на нее посмотрела? А серьезно это у тебя?

Я был старше, и я имел право на такой вопрос. Саша взглянул мне в глаза и, хотя лицо его пылало от смущения, сказал:

— Да, Владимир, очень серьезно. Я люблю Валю. Она такая хорошая...

В чувствах Саши и Вали я не сомневался. Это была настоящая, чистая любовь двух чудесных молодых людей.

Я от всего сердца хотел им счастья и был рад, что Саша не пытается скрыть свою любовь от матери, посылает ей фотографию своей невесты. «Вот кончится война, — подумал я, — и как хорошо мы все заживем в Хабаровске» О нашем родном городе Валя уже многое знала из рассказов Саши и мечтала увидеть могучий Амур, походить по широким площадям и улицам Хабаровска, работать вместе с нами на заводе… но все сложилось иначе. Суровая действительность внесла свои жестокие изменения в наши планы.

Едва мы заклеили конверт, как раздалась команда: — Младший лейтенант Александр Некрасов, на дежурство!

Саша ушел к своему самолету, а я, растянувшись на полотнище посадочного знака, смотрел в небо, в небо своей Родины, спокойствие и чистоту которого нарушили черные самолеты врага. «Недолго это будет продолжаться, — думал я. — Скоро небо Родины вновь будет чистым. На наших крыльях придет победа!»

К вечеру у меня разболелись раны, и я рано улегся, но заснуть мне не удалось. В комнату, где стояло девять коек, с шумом ворвался Павел Конгресско и закричал:

— Чего лежишь? Вставай! Айда на танцы!

— Не хочу, да и нога... — начал я, но он перебил меня:

— Новая врачиха у нас в части. Красавица такая, что только охнешь да ахнешь. Идем!

Несмотря на мое сопротивление, Павел вытащил-таки меня на танцы, которые шли под открытым небом вблизи нашего домика. Разливался баян в руках Руднева, легко кружились пары, хотя под ногами был не навощенный паркет, а земля, и на ногах — тяжелые кирзовые сапоги. Ведя меня к танцующим, Павел говорил:

— У тебя самый удачный повод с ней познакомиться. Покажи ей свои боевые дырки. Расскажи, как громил фрицев. Наверное, ей понравится. Романтика! Она же только из Москвы!

Я искренне удивлялся способностям Павла, уже успевшего узнать все подробности о новом враче. Он говорил:

— Знаешь, Нина Георгиевна — почти ученый. Она готовит кандидатскую диссертацию.

Мы подошли к танцующим, и Павел показал мне врача. Это была стройная молодая женщина. Фигуру ее красиво облегала шерстяная гимнастерка. Лицо приятное, еще не успело загореть. Глаза большие, выразительные, в длинных ресницах. Губы слегка подкрашены. Я уселся в сторонке и стал наблюдать за танцующими. Заметил, что к нашей новенькой часто подходили мои товарищи, приглашали танцевать, но она всем отказывала.

«В чем дело?» — недоумевал я, искоса поглядывая на женщину. Сидел я довольно близко от нее и вдруг с удивлением увидел, что в ее больших голубых глазах промелькнуло явное презрение. Это взорвало меня. Стараясь меньше хромать, я подошел к ней и спросил с вызовом:

— После московских танцплощадок вам, наверное, странно видеть эти танцы?

Нина Георгиевна медленно осмотрела меня с ног до головы и неопределенно пожала плечами.

— Ужасно! — вырвалось затем у нее. Но это был не возглас человека, попавшего в незнакомую трудную обстановку и растерявшегося от всего увиденного, не возглас сочувствия. В голосе ее прозвучало пренебрежение.

— Поживете — привыкнете, — сказал я с усмешкой и, чтобы как-то переменить разговор, добавил, что у меня разошелся шов на руке.

С женщиной произошло неожиданное превращение. Она приняла официальный вид и холодно сказала:

— Придете завтра, я вас осмотрю.

Я насмешливо поклонился:

— Не буду вас беспокоить, пойду сейчас в лазарет...

Да, первое знакомство с новым врачом оставило неприятное впечатление.

А на следующий день у нас с ней произошла новая встреча, которая показала, что и врач-то она неважный. Бывает, что человеку прощаешь многое, если он хороший специалист и умело, добросовестно выполняет свое дело. Здесь не было и этого.

Утром я проводил брата и Ремизова в боевой полет. Они полетели на разведку к Запорожью, еще занятому врагом. Когда самолеты скрылись, я увидел, что на холм, где располагался наш КП и радиостанция, быстро поднимается Валя. Лицо ее от быстрой ходьбы раскраснелось и похорошело еще больше. Она глубоко дышала. Весело поздоровавшись со мной, Валя как-то по-особенному доверчиво посмотрела на меня. Я догадался, что Саша рассказал ей о нашем разговоре во время отправки письма домой. Присев, Валя спросила:

— Куда пошла эта пара?

— В Запорожье, на фрицев посмотреть.

Лицо Вали сразу стало настороженным. Глаза наполнились тревогой. Девушка молча смотрела в сторону фронта, сразу как бы уйдя от меня. Она была сейчас вместе с Сашей в его полете. С благоговением я вспоминаю Валю и подобных ей девушек, которые делили с фронтовиками все трудности, вместе с ними без ропота и жалоб несли службу. И как было прекрасно, если между ними возникали светлые хорошие чувства! Мне хочется с гневом и презрением отмести все гадкие разговорчики, грязные намеки, которые иногда позволяли себе мещане и обыватели по адресу наших фронтовых подруг, наших настоящих друзей. Честь и слава им, прекрасным девушкам-солдатам!..

Наше молчание нарушил приход командира полка. Валя передала ему шифровку, которую принесла из штаба.

С КП мы ушли вместе. Заговорили о каких-то посторонних вещах, но вдруг Валя неожиданно остановилась и схватила меня за руку.

— Знаете, мне тяжело ждать. Я иногда даже плачу, пока Саша не вернется.

На глазах у нее выступили слезы. Я старался ее успокоить:

— Саша — хороший летчик. Не «рябчик». Все будет в порядке.

В этот момент я даже позавидовал брату: у него такой хороший друг, товарищ, любимая. Я прошел еще несколько шагов, и тут меня остановил женский голос:

— Одну минуточку, товарищ младший лейтенант.

Я обернулся. Ко мне подходила Нина Георгиевна. Вид у нее был по-прежнему официально холодный.

— Пойдемте, я посмотрю вашу руку.

Я отказался. Она настаивала и даже пригрозила, что будет жаловаться командиру полка. Что ж, я подчинился. Мы молча пришли в санчасть, необыкновенно чистую и светлую. Это была положительная черта нашего молодого врача — она была до педантизма чистоплотна. Стащив гимнастерку, я протянул ей руку. Она осмотрела ее довольно небрежно и казала равнодушным тоном:

— У вас все в порядке. Когда вам зашили ее: вчера, позавчера?

Я был ошеломлен: врач, который готовит диссертацию, не может отличить недельный шов от однодневного! Сначала у меня мелькнула мысль, что она шутит, но Нина Георгиевна была совершенно серьезна. Я объяснил, что шов семидневный, и ушел. Побродил по поселку. Над головой проносились самолеты, уходившие на боевые задания или на тренировки. Мимо проезжали машины; оглушительно треща моторами и поднимая клубы пыли, мчались мотоциклисты; шли люди. Все были заняты, озабочены, только один я ходил без дела, и это просто бесило. Я не знал, куда себя девать. Побывал в парашютной, затем направился в штаб, расположенный в доме на краю села. Шел медленно, ругая про себя техников, которые все еще возились с моим самолетом. Сейчас бы только летать и летать. Ведь какая хорошая погода стоит! Да и нога уже меньше болит. Просто удивительно, как быстро на фронте заживают раны. Молодость, сила, здоровье и жажда сражаться с врагом берут свое.