Чтение онлайн

С той фразы я стал звать его Рупла.

С Руплой я здесь быстро освоился. Больше мне не нужно было ходить повсюду с родителями за ручку. Все, что нужно было знать для выживания, – знал Рупла. Мне оставалось только его слушаться. В школе я ни за что бы не занял такие нехилые позиции, если бы не он. Нас в школе не прессуют. Вообще. Никто. После одной истории.

Мы тогда только из началки перешли в среднюю. Понятное дело, всех проверяли на вшивость. Были там парни, которые мимо рта не проносили ни одного из младших. Ко всем с предъявами подъезжали.

Дошла очередь и до нас. Мы собирались домой, Рупла вытащил длинный «сникерс». Нас окружили и спросили, не дерзкие ли мы и с какого района. Примерно, если в переводе. Самый крутой из них выхватил у Руплы «сникерс».

– Ты не возражаешь?

И зачавкал ему прямо в ухо.

– Конечно, угощайся, – невозмутимо ответил Рупла. – Ничего, что я на него пукнул?

– Что? – у парня челюсть отвисла.

– Не знал, что ты такое любишь. Я ж пошел отлить, а там «сникерс». В толчке. Я просто вытащил его. Боялся, что будет засор, то-сё. Вот и вытащил.

В могильной тишине раздались смешки.

– Я сам такое не ем. Брезгую. Нес в урну. Но если нашелся любитель… Я могу еще парочку специально для тебя обоссать. Что скажешь?

Вломили нам тогда по-черному. Нас всего двое было, победить мы просто не могли. Но мы победили. К нам больше никто никогда не цеплялся. Никому не хотелось чувствовать у себя во рту вкус мочи. Уж Рупла пошутит так, что ты об этом не забудешь.

А если кто-то из своих пытался обозвать Руплу жиробасом, то тут в дело вступал я. Хотя Рупла мне еще в детстве объяснил, что он всегда будет для других жиробас, а я – дохляк. И с этим ничего не поделать. За это бесполезно драться, потому что это правда. Но мы все равно иногда дрались.

Отец дома читал мне проповеди. Мол, решать проблемы нужно словами, а не кулаками. Хотя сам честно признал, что за своего лучшего друга Пюрю врезал бы. И Пюрю за него врезал бы. Я смотрел на отцовы кулаки и вздыхал от зависти. Однажды спросил у него:

– И часто тебе в школе доводилось драться?

– Ни разу, – ответил он.

– Чего ж? Ты уже тогда был такой правильный?

– Правильный?! – засмеялся он. – Нет. Я был совсем не правильный. Мне не приходилось ни с кем драться потому, что мы в школе и так были самые страшные. Видишь ли, не всегда из самых страшных вырастают чудовища.

Чего только не бывает в жизни! Признание отца примирило меня с тем, что на нашем жизненном пути встречались разные уроды. Наверное, они вырастут и станут обычными людьми. Даже неплохими. Да я и сам не подарок, если честно. Так что, может, даже из меня получится обычный человек.

Больше всего я хотел быть похожим на своего отца, но даже мечтать об этом не смел. Мне казалось, что до него мне как до Марса.

Я всегда буду благодарен маме, что мы переехали в Финляндию. Это само по себе было… не-ве-ро-ят-но! Но я вместе со страной получил еще и отца. Самого любимого человека на Земле. Как хорошо, что мама работала летом на теплоходе. Как хорошо, что на нем отец решил прокатиться по России.

Мамин теплоход я видел только на причале. Он был очень большой, а может, мне так тогда казалось. Большой, тяжелый, белый. Я забоялся. Отойдет подальше в воду – потонет. Тяжелый ведь.

Я очень забоялся, что с мамой что-нибудь случится. Но баба Ёга твердо сказала, чтобы я кипеш в карман себе запихал. Что она наколдует и ничего не случится. Как было не поверить? Она же – баба Ёга! Я по сказкам и мультам знал, кто она. Так что не сомневался: да, наколдует. Я ее так и звал тогда. Думал, что она – та самая бабка Ёжка, из сказок.

А все остальные ее звали Ёгановна.

– Ёгановна, дашь пятихатку до получки?

– Ёгановна, погадай на жениха!

Мы жили в Соломенном, «у черта на рогах» – так она говорила. В центр выходили редко. Я упросил только раз встретить маму с теплохода, посмотреть хоть на него. То, что я живу с бабой Ёгой, меня не удивляло. Как может удивлять жизнь? Ты в детстве просто ее живешь и все. Не задумываешься. Сказка – так сказка. Ну а что?

Только потом я понял, откуда у нее это прозвище. Когда, наконец, решился залезть в мамины вещи и нашел Пушкина, где на первом листе было написано красной ручкой: «Уважаемой Хильде Иоганновне от Ларика с любовью». Может, я дурак, но мне не сразу пришло в голову, что Ёгановна и эта Хильда – одно и то же.

Теперь не спросишь… Кто она мне была? Почему меня подкидывали к ней, когда мама уходила на теплоходе? Может, где-то у меня были еще бабушки и дедушки… Почему я их не видел? Много чего теперь не спросишь. Когда все было хорошо, мне совершенно не приходило в голову разузнать у мамы что-либо о той своей жизни. Я был слишком счастлив в этой.

Задавал я маме только один вопрос: кто мой папа? А она отшучивалась. Отшучивалась, отмахивалась, отворачивалась, защекотывала, запутывала. Делала высокие бровки и скучные губки вперед:

– Ну-у-у, ну вот зачем тебе, ну смотри, как все же хорошо-о-о-о, ну не порти, Симка.

И если бы могла, еще кучу поцелуйчиков и смайликов в конце фразы воткнула. Но когда говоришь один на один, глаза в глаза – смайлики тут не выручат. Приходится дополнительно махать руками, корчить рожицы, тормошить. Чтобы в глазах зарябило. Чтобы ты забыл, о чем спрашивал.

Так что с детства у меня оставалось два главных неразрешимых вопроса.

1. Я никогда не узнаю, кто был мой отец.

2. Я никогда не узнаю, говорил ли Пушкин нехорошие слова.

И незнание того и другого бесило меня совершенно одинаково.

Мама вообще была такая: все летала, хохотала, назад не оглядывалась. А потом утонула. Так что кто я такой и откуда – не спрашивайте, не отвечу.

Когда мама назвала меня Симой, она еще не знала, что так называется газировка на Ваппу [16] . В мае вся страна тут пьет специальную газировку. На вкус… ну такое. С изюмчиком. Ничего особенного.

Сима – сокращенно. Вообще – Серафим. Меня так никто здесь не называет. Баба Ёга звала Серафимом. У мамы было такое кольцо, а на нем надпись «Святой Серафим, моли Бога о нас». Букв почти не разобрать, тем более они старинные, я бы сам не прочел. Это мама мне прочла. Она сказала, что назвала меня из-за кольца. Потому что я родился 1 августа [17] . Честно говоря, не уловил связи.

К этому кольцу добавилось новое, золотое. Его подарил отец. На меня по такому случаю надели твердые блестящие ботинки. Уже через пять минут я стер себе ноги в кровь. В ботинках пришлось долго стоять, долго ходить. Вообще, свадьба – дело муторное, если ты на ней ребенок. Портить всем праздник я не осмеливался, поэтому терпел молча. Просто двигался, как будто у меня специальный скафандр с грузами на ногах для передвижения по Марсу.

Баба Ёга на прощанье поцеловала меня в лоб несколько раз. Пахло от нее густой сладкой выпивкой. Мне показалось, что в меня ткнулись сухофрукты с рынка, липкие, жесткие, которые приходилось долго размачивать в кипятке. Ими торговала толстая тетка Фатима с черными ногтями. Это мое последнее воспоминание о бабе Ёге.