На Москву!
Шрифт:
За все это время Курбский, живший по-прежнему у Биркиных, ни разу не виделся с своей молодой женой. Пока она пребывала вместе с царской невестой в Вознесенском монастыре у царицы Марфы, его туда, как в женскую обитель, естественно, не допускали; молодым супругам не хотели сперва дозволить даже обмениваться записками. С переселением же Марины, а с нею и Маруси во дворец, Курбский, не получивший даже приглашения на бракосочетание царя, только на другой день после того решился наведаться во дворец. Здесь, в приемной царицы Марины, он застал бессменного ее адъютанта, пана Осмольского. Тот принял его со всегдашней своей учтивостью и охотно взялся доложить государыне о желании Курбского повидаться с женою. Но возвратился он с неутешительным ответом: по случаю предстоявших в этот день брачного пира и парадного бала, ее величеству ни на минуту нельзя будет обойтись без своей подруги.
Между тем, вечером этого же дня, казачок Курбского, Петрусь, влетел к нему в комнату со словами:
– - Ну, княже, спасай свою княгиню! Курбский, понятно, страшно переполошился.
– - Да что с нею?
– - Покамест-то ничего. Но не нынче-завтра может совсем плохо прийтись.
– - От кого? Не от царицы же Марины?
– - Ай, нет! Но из-за нее же. Больше, не погневись, ничего не могу тебе сказать.
– - Так, значит, против самой царицы есть заговор!
– - догадался Курбский.
– - Не спрашивай, милый княже. Я все равно не скажу.
– - Клятву, что ли, дал молчать?
– - Ну да, клятву; это-то, пожалуй, можно тебе еще знать.
– - Но все-таки на слово тебе этак мне трудно поверить.
– - Верь! Верь! Своими ушами слышал.
– - Ты подслушивал?
– - Хоть бы и так...
– - Но, может, ты ослышался, не верно понял.
– - Как уж не понять! Прямо-таки и говорилось...
– - Что хотят покуситься на жизнь царицы? Но в таком случае ты должен сейчас же все открыть, назвать всех...
– - Ах, Господи!
– - вскричал в отчаянье казачок.
– - Да я целовал ведь крест на том, что никого не назову, а сам ты, княже, мне не раз говорил, что нарушать клятву -- великий грех.
– - Ну, хорошо, не называй имен, но сказать то все-таки можешь, чрез кого попал к заговорщикам. Не через слугу ли тоже, такого же парубка из хохлов?
– - От тебя, княже, право, ничего не скроешь!
– - воскликнул смущенный Петрусь.
– - Тот боярин, у кого в доме то было, привез его, вишь, с собой в Москву с похода...
– - Но ты мне про своего нового приятеля до сего времени ничего не сказывал?
– - Не сказывал, потому что ознакомились-то мы с ним только вчерашний день.
– - Не тогда ли, когда ты отпросился у меня в Кремль -- поглядеть на царский выход из Успенского собора?
– - Как раз. Как сняли тут все свои шапки, глядь, у одного малого лоб выбрит тоже по-хохлацки. Ну, а свой своему поневоле брат. Я -- к нему; разговорились. Стал он тут бахвалиться передо мной хоромами своего боярина, да расписал такие чудеса, что меня сумление взяло.
– - Коли не веришь, -- говорит, -- так зайди хоть нарочно: весь терем его тебе сверху до низу покажу.
– - Так вот боярин твой, -- говорю, -- и дозволит нам расхаживать по своему терему!
– - Вестимо, -- говорит, -- без него. Примерно завтра они с боярыней званы во дворец на вечерний пляс. Заходи вечерком...
– - И ты зашел, не спросясь даже у меня?
– - Да ведь ты, княже, меня в дом к ним, пожалуй, и не пустил бы...
– - А! Так боярин этот из моих недоброжелателей? Уж не князь ли Татев?
– - Ой, нет, нет! К этому людоеду я и сам бы не сунулся. Так вот, прихожу я туда, обошли мы этак три-четыре палаты, осмотрели всякую штуку, как вдруг под окнами грохот. Что такое? Ан подкатила колымага, господа вернулись уже из дворца. Забегали тут люди по дому, заметались туда-сюда.
– - Тише вы, не шуметь!
– - гаркнул боярин.
– - Зажечь огни в светлице! Сейчас будут ко мне бояре на большой совет, только с заднего крыльца...
"Гай, гай!
– - думаю себе.
– - Во дворце веселие и пляс, а они, вишь, сбираются тут на большой совет, да крадучись с заднего крыльца. Знать, неспроста!"
– - А тебя-таки не заметили?
– - прервал рассказчика Курбский.
– - Нет, мы с приятелем притулились за дверью, а как прошел далее боярин, мы шмыг в темный переход.
– - Ну, братику мий, -- говорит приятель, -- теперычка утекай до дому.
– - Утечешь!
– - говорю.
– - Ведь с заднего-то крыльца, слышал, сейчас гости будут?
– - Ось казусное дело! Куда же мне скрыть тебя?
– - А в какой ни на есть чуланчик, -- говорю.
– - Верно, найдется?
– - Как не найтись...
– - Так что же?
– - То-то вот, -- говорит, -- что чуланчик мой как раз около светлицы нашего боярина, где будет сейчас большой совет, а ты, не дай Бог, чихнешь...
– - С чего мне чихать-то?
– - С пыли: больно там уж пыльно...
– - Не чихну!
– - говорю, -- заспокойся. А мне, братику, куда занятно бы послушать, о чем этакие умные люди промеж себя речь ведут! Кабы только еще в щелочку одним глазком взглянуть: николи ведь вблизи царских вельмож еще не видел...
– - Аль показать?
– - говорит, а сам смеется.
– - Ведь у меня из чуланчика туда для себя дырочка просверлена!
– - Ну, хитер же ты!
– - говорю.
– - Покажи. Во век не забуду!
А он и рад. Провел меня в свой чуланчик; в окошечко его самодельное из светлицы уже свет к нам брезжит: зажгли, значит, огни. Глядь, поодиночке сбираются и гости. Хозяин всякого встречает с поклоном, всякого по имени и изотчеству величает...
– - Так что ты всех их мог бы, пожалуй, назвать поименно?
– - спросил Курбский.
– - Мог бы, княже, но, прости, и тебе не назову.
– - Ну, и что же дальше?
– - Ну, вот, как собрались, хозяин и говорит им, что, так и так, мол, созвал он их нарочно в столь позднюю пору прямо-таки из дворца, чтобы тем часом, что поляки там веселятся, потолковать келейно. Да чего я тут наслышался -- крий, Мати Божа!
– - А говорил больше все хозяин?
– - Все он один; те только, знай, поддакивали. Каждое слово его словно ножом врезалось мне в память. Начал он с того, что послы-де польские требуют теперича для своего короля Сигизмунда не токмо уже Северскую землю и Смоленск, но и Новгород Великий, Псков, Луки, Торопец, Вязьму, Дорогобуж и иные прочие русские города; что были те города некогда будто бы литовскими, а Литва-де искони была польская.