Чтение онлайн

Как старое меню или использованную салфетку.

—Но за что, Кистен? — спросила я шепотом. Я должна была это услышать. Не преобразования Кистена в баре были причиной того, что сделал Пискари. Я в страхе осталась стоять на месте, держа себя за локти, но я должна была это услышать — пусть Кистен скажет мне правду, чтобы я могла ему верить. — За что он тебя выставил?

Потирая рукой ноющее ребро, Кистен посмотрел на меня. Помедлил, будто ожидая, что я догадаюсь сама.

—Он велел мне убить тебя, — сказал он, и меня пронзило страхом. — Сказал, что это единственное, чем я могу доказать свою любовь к нему. От Айви он доказательств не просил, — добавил Кистен треснувшим голосом, и его жажда моего прощения пролилась из него водой. — Я сказал нет. Я сказал, что угодно, только не это... и он засмеялся.

Тепло от горелки у меня за спиной не спасло меня от холодной дрожи. На лице Кистена мелькнул страх, но это было не безумие, а ужас осознания.

—Прости, Рэйчел, — зачастил он, — я не мог. Мне предстоит смерть. Он отдал мою последнюю кровь кому-то в пода­рок. Меня убьют и отвечать не будут. С этим я еще бы смирился. Норн выбросил меня из камарильи, и никто не пойдет про­тив Пискари, поддерживая мое существование нежити. Это двойной смертный приговор. Первый быстро приведет в испол­нение чужак, который высосет меня ради собственного удоволь­ствия, а второй — медленно исполнит безумие.

Он встретился со мной взглядом, и я замерла, увидев сдерживаемый страх в постепенно расширяющихся зрачках.

—Это нехорошая смерть, Рэйчел, — прошептал он, нагоняя на меня холод. — Я не хочу сходить с ума.

Я почувствовала, как напрягаются все мышцы. Кровь. Он говорит о крови. Он не боится смерти, он боится того, что никто не сохранит его существования как неживого. И он ждет, что я помогу ему.

Да будь оно все проклято до Поворота и обратно, не могу я этого!

С глубоко затаившимся в глазах страхом, с постепенно сужающимся голубым ободком радужки он сидел за столом в пу­стой квартире и видел, как разваливается на части его жизнь, и никто не захочет рисковать гневом Пискари, помогая ему. Я подошла и села перед ним, положила его руки себе на колени.

—Посмотри на меня, Кистен! — потребовала я, сама перепуганная. Я не могу стать для него источником крови. Я должна сохранить ему жизнь. — Посмотри на меня! — повторила я, и его бегающие глаза заглянули в мои с тревогой. — Я здесь, — сказала я медленно, стараясь вернуть его к будничной реально­сти. — Тебя не найдут. Я чего-нибудь от Пискари добьюсь. Этой штуке пять тысяч лет. Она должна стоить нас обоих.

Вода после ванны еще блестела у него на плечах, лицо его обвисло от страха. Он смотрел на меня так, будто только я стояла между ним и грядущим безумием. Может, в данный момент так оно и было.

—Все в порядке, — сказал он хрипло, отбирая у меня руки, стараясь отрешиться от своих эмоций. — А где Дженкс? — спросил он, меняя тему.

Какая-то напряженность примешивалась к моим ощущениям. Сама не зная почему, я отодвинулась, и в ушах зазвучало предупреждение Дженкса.

—Он дома, — ответила я просто. — Полетел смотреть, как там его дети. — Но сердце у меня сильно забилось, волосы на шее встали дыбом. — Я... наверное, мне придется съездить до­мой и проверить, что там все в порядке, — сказала я небрежно, не зная, почему все инстинкты мне кричат, что надо уходить, и побыстрее. Пусть даже на минутку. Надо подумать — что-то говорило мне, что надо подумать.

Кистей вскинул голову — глаза его были полны страхом.

—Ты уходишь?

У меня пробежал по коже холодок.

—У нас до заката два часа, — сказала я и встала. Вдруг мне не понравилось, что он находится между мной и дверью. Я его люблю, но он напряжен почти до точки слома, и мне не хотелось бы сейчас говорить «нет», если он предложит мне стать его наследницей. — Никто не знает, что ты здесь, а я быстро. — Отодвинувшись, я собрала его одежду. — Кроме того, ты же не наденешь грязное. Я постираю и вернусь до заката. Обещаю. И заодно воспользуюсь этим временем, чтобы состряпать несколь­ко зелий.

Я должна была уйти. Должна была дать ему время понять, что он справится. Иначе он бы считал, что не сможет, и попросил бы меня о том, на что я не хотела давать ответа.

Кистен опустил плечи, выдохнул.

—Спасибо, любимая, — сказал он, и я почувствовала себя виноватой. — Мне очень не улыбалось все это надевать — пока

оно в таком виде.

Я наклонилась у него из-за спины его поцеловать, и он подладил мне щеку.

— Хочешь пока надеть рубашку Дженкса? — спросила я и высвободилась, когда он покачал головой. — Хочешь, я куданибудь заеду и что-нибудь тебе куплю, пока меня не будет?

— Нет, — ответил он с тревогой.

— Кистен, все будет хорошо, — сказала я, почти как заклинание.

Я хотела, чтобы он встал и я могла поцеловать его на прощание как надо.

Услышав в моем голосе огорчение, он улыбнулся и встал. Мы вместе дошли до двери, и его запах шел от охапки смятой одежды у меня на руках. Влажный после ванны, сам он почти не пахнул. У двери я замешкалась и перевесила тяжелую от пистолета сумку на плечо.

Руки Кисте на обвились вокруг меня, я выдохнула, припала к нему всем тающим телом, ни о чем не думая, просто растворяясь в нем. Под запахом мыла угадывался ладан, у меня зак­рылись глаза, и я обняла его, прижала к себе.

Долгую секунду мы так стояли, и я не отпустила его, когда попытался отодвинуться.

Он посмотрел мне в глаза и приподнял брови, увидев мой неприкрытый страх за него.

— Все будет хорошо, — сказал он, увидев мои сомнения.

— Кистей...

И он притянул меня ближе, наклонился меня поцеловать, наши губы встретились — и я почувствовала, что мне глаза жгут слезы. Пульс запрыгал — не просто от желания, а еще и сердце защемило. Кистей прижал меня крепче, и у меня в порыве жалости перехватило горло. Нет, ничего с ним не случится. Не должно случиться, правда ведь.

Но я слышала страх в поцелуе, в напряженных мышцах Кистена, прижимавших меня к нему—чуть-чуть сильнее, чем нуж­но. Он говорит, что все будет хорошо, но сам в это не верит. Хотя он сказал, что не боится смерти, я знала, что его ужасает беспо­мощность. И действительно это было ужасно — какой-то безли­кий незнакомец придет оборвать его жизнь, без жалости, без не­жности, без малейшего милосердия. Никакого чувства принад­лежности к семье, пусть даже извращенного. Для того, кто при­дет, Кистей будет значить меньше собаки. То, что могло бы быть обрядом посвящения, превратится в мерзкий акт убийства ради убийства. Нет, не такая смерть должна быть у Кистена.