Чтение онлайн

Какое-то время один раз в неделю Пранаб по привычке приходил к нам домой один, но теперь все его мысли были заняты Деборой, о которой он постоянно рассказывал матери. Он пытался выставить Дебору в наилучшем свете, — по его словам, она происходила из семьи профессоров Бостонского колледжа, оба ее родителя имели ученые степени, а отец даже был довольно известным поэтом. Каждый раз после его ухода мама начинала жаловаться на необратимые изменения, которые новая подружка вызвала в ее обожаемом друге. Ей не нравилась, что Дебора приходит вместе с ним, что поэтому приходится класть меньше специй в блюда, хотя Дебора всегда говорила, что обожает острую пищу, и что теперь ей неудобно оставлять в блюде с далом жареные рыбьи головы. Пранаб-каку научил Дебору говорить кхуб бхало и дханъябад [4] , а также есть пальцами, а не вилкой. Когда они были у нас в гостях, к концу ужина они начинали кормить друг друга, и иногда их пальцы на несколько секунд застревали друг у друга во рту, а мои родители отворачивались, чтобы не становиться свидетелями такого непристойного поведения. А на вечеринках они даже прилюдно обнимались и целовались, так что моя мать возмущенно рассказывала подругам: «Он так сильно изменился. Не представляю, что надо было с ним сделать, чтобы превратить приличного молодого человека в свою полную противоположность. Это земля — небо, говорю я вам, земля — небо!» — заключала она, произнося придуманную ей самой метафору на английском языке.

Чем больше моя мать противилась визитам Деборы, тем больше они нравились мне. Я прямо влюбилась в Дебору, как маленькие девочки часто влюбляются в женщин, которые сильно отличаются от их матерей. Мне нравились ее спокойные серые глаза, ее цветное пончо, и длинные джинсовые юбки, и легкие сандалии, а больше всего я обожала ее медные волосы, с которыми она позволяла мне играть. Я заплетала ей косички и подвязывала смешные «крендельки», и Дебора никогда меня не останавливала. Мне нравилось, как она держит себя и как просто одевается даже на вечеринки — самой мне приходилось надевать к гостям одно из длинных, до щиколоток, бархатных платьев с ужасными кружевными воротниками, которые мама называла моими «макси-платьями», и убирать волосы в затейливую «гостевую» прическу, которую я тоже ненавидела. Во время вечеринок Дебора часто извинялась перед бенгальскими матронами и незаметно исчезала из гостиной, чтобы поиграть со мной, к большому облегчению матрон, которые теперь могли свободно обсуждать ее дурные манеры и отвратительный вкус в одежде. Я была старше остальных детей, и поэтому мне было особенно интересно с Деборой. Она знала наизусть целые куски из моих любимых книг: «Пеппи Длинныйчулок» или «Энн с зеленой крыши». Она дарила мне дорогие подарки, на которые у моих родителей не было ни денег, ни желания тратиться: подарочное издание сказок братьев Гримм с чудесными акварельными иллюстрациями, деревянных кукол с волосами, сделанными из пеньки. Дебора часто рассказывала мне о своей семье: у нее было три старших сестры и два брата, а ее младший брат по возрасту был мне ровесником. Однажды она привезла мне в подарок ее собственные детские книги — три томика детективов про девочку-сыщицу Нэнси Дрю, на титульном листе которых круглым почерком было выведено ее имя. Еще она подарила мне свой старый картонный театр — к нему прилагался целый набор бумажных актеров и три смены декораций: внутреннее помещение замка, бальная зала и осенний пейзаж. Мы с Деборой разговаривали на английском, к тому времени этот язык стал мне по-настоящему родным; бенгали, на котором я была обязана разговаривать дома, я владела хуже. Иногда Дебора спрашивала меня, что означает то или иное бенгальское слово; однажды она спросила, что значит асоббхо. Немного поколебавшись, я сказала, что мама называет меня так, когда очень сердится, и лицо Деборы помрачнело. Мне стало ее очень жалко, я понимала, как она должна была себя чувствовать — в кругу наших бенгальских друзей она оставалась чужой, наши женщины терпеть ее не могли и за спиной говорили про нее гадости.

Теперь мы ездили на пикники вчетвером — Дебора на переднем сиденье, положив свою руку на локоть Пранаба, переключая вместе с ним скорости, а мы с мамой сзади. Однако вскоре мама стала придумывать причины не ездить с нами: то у нее болела голова, то внезапно возникал насморк, — так я стала частью нового треугольника. К моему удивлению, мама не запрещала мне эти поездки, и мы втроем ходили по залам Музея изящных искусств, гуляли в городском саду, были в Аквариуме. Конечно, мама еще надеялась, что роман с Деборой скоро закончится, она ждала, когда Дебора разобьет Пранабу сердце, и он вновь появится у нее на кухне, растерянный, убитый горем и жаждущий утешения. Однако я не видела никаких признаков охлаждения ни с одной из сторон. Наоборот, Пранаб и Дебора открыто выражали свою любовь, постоянно оказывали друг другу маленькие, но трогательные знаки внимания — мне такие отношения казались романтично-идеальными. Наверное, им тоже было приятно видеть меня рядом с ними — мое присутствие давало им возможность ощутить себя полноценной семьей. И Пранаб неизменно вытаскивал свой фотоаппарат и начинал щелкать затвором — он делал бесчисленные фотографии нас с Деборой, как мы стоим обнявшись, или как я сижу у нее на коленях, или держу ее за руку, или обнимаю за шею… Мы с Деборой обменивались мимолетными улыбками, и в такие моменты мне казалось, что никто в мире не понимает меня так хорошо, как она. У Деборы были все задатки стать идеальной матерью, вот только моя мама почему-то так не считала. Мама ненавидела Дебору всеми фибрами души, и позволяла мне ездить с ними только потому, что была вновь беременна. Это была ее пятая попытка с момента моего рождения, и она так страдала от раннего токсикоза и так боялась нового выкидыша, что предпочитала вообще не вставать с постели целый день. К сожалению, никакие уловки не помогли — через десять недель она потеряла ребенка, и после этого ее гинеколог посоветовал прекратить попытки.

К лету на пальце Деборы красовалось кольцо с бриллиантом, какого у моей матери никогда не было.

Поскольку его собственная семья жила так далеко, за семью морями, Пранаб обратился за благословением к моим родителям. Как-то вечером он пришел один, сел за стол на кухне и вытащил из кармана темно-синюю бархатную коробочку.

— Вот, смотрите, что я купил. Буди, примерь, пожалуйста, — сказал он матери, вытаскивая из шелкового гнезда кольцо. — Мне хочется посмотреть, как оно будет выглядеть на пальце.

Но мать категорически отказалась, а я выставила руку вперед и почувствовала приятную тяжесть золотого ободка, висящего на безымянном пальце. Затем Пранаб высказал еще одну просьбу: он хотел, чтобы мои родители написали его родителям письмо, в котором рассказали бы о его планах и о том, что они видели Дебору и составили о ней прекрасное впечатление. Он страшно боялся, что семья не одобрит его намерения жениться на американке, и, кстати, правильно делал. Конечно, он уже все уши прожужжал своим родителям о нашей семье, так что его мать даже прислала письмо, в котором она выражала маме благодарность за то, что моя семья приняла ее «мальчика» в свой дом как родного и дала ему такой хороший «старт» в Америке.

— Не надо писать пространно, — горячо убеждал Пранаб-каку моих родителей. — Просто черкните им несколько слов, этого будет вполне достаточно. Они вам поверят скорее, чем мне.

Мой отец явно не «составил» никакого «впечатления» о Деборе, скорее всего, она его вообще не интересовала, но все же он заверил Пранаба, что к концу недели письмо с официальным одобрением его намерений уже будет на пути в Калькутту. Мать сухо кивнула, не говоря ни слова, а на следующий день я нашла любимую чашку Пранаба лежащей в мусорном ведре в виде маленьких кусочков, а правая рука матери была в нескольких местах заклеена пластырем.

Родители Пранаба-каку восприняли новость о его женитьбе на американской женщине очень тяжело — Пранаб был их единственным сыном. Через пару недель посреди ночи в спальне родителей зазвонил телефон: звонил мистер Чакраборти, чтобы сказать моему отцу, что они никогда не дадут благословения на этот брак — это было абсолютно невозможно, и, если Пранаб осмелится пойти вопреки их воле, они вообще перестанут считать его своим сыном. Затем трубку выхватила его жена и яростно напала на мою мать — в трубку полились истерические вопли и обвинения: женщина была вне себя от горя. Миссис Чакраборти поведала маме, что они уже подыскали Пранабу прекрасную невесту в Калькутте и надеялись, что после окончания учебы он вернется домой и женится на этой достойной девушке. Они уже и квартиру по соседству купили, чтобы молодые могли начать самостоятельную жизнь, и ремонт сделали — все было готово к приезду Пранаба.

— Мы думали, что можем вам доверять, — всхлипывала в трубку мать Пранаба, — а вы нас предали, так низко поступили. Вот что делает с людьми Америка!

Ошеломленная мать не спорила, только изредка вставляла робкие замечания о том, что она видела невесту, и та производит приятное впечатление, что она хорошо воспитана и из приличной семьи. Родители Пранаба настаивали, чтобы мои родители попытались отговорить Пранаба от этого брака, но отец отказался — он не желал принимать участие в чужих семейных раздорах.

— Мы не его родители, — сказал он матери. — И не имеем права вмешиваться. Скажем ему, что его родители против, а больше ничего не стоит говорить.

И мои родители ничего не рассказали Пранабу ни о том, каким унижениям их подвергли старшие Чакраборти, ни об их угрозе лишить Пранаба сыновнего статуса, лишь о том, что благословения его родители не дали. На это Пранаб лишь пожал плечами.

— Очень жаль, конечно, но ничего не поделаешь. Не все такие прогрессивные, как вы, — ответил он. — Что же, главное, что вы меня благословляете, — мне этого вполне достаточно.

После того как Пранаб и Дебора обручились, мы стали видеть их все реже и реже. Они съехались и теперь жили вместе в квартире в южном районе Бостона, который мои родители считали небезопасным. Мы тоже переехали в Натик — теперь мы жили в отдельном доме. Хотя отец купил этот дом, родители продолжали вести себя так, будто жили в съемной квартире — закрашивали царапины на стенах оставшейся с прошлого ремонта краской, не решались даже гвоздя вбить в стену. Когда закатное солнце начинало бить в окна гостиной, мать всегда опускала жалюзи, чтобы наша новая мебель не выцвела. За несколько недель до свадьбы родители пригласили Пранаба к нам домой одного, поскольку мать приготовила для него торжественный ужин, знаменующий конец его холостяцкой жизни. Этот ужин был единственным бенгальским признаком грядущей свадьбы, которую планировалось провести с традиционной американской атрибутикой: с церковной службой, свадебным тортом и невестой в белом платье и фате. С того дня сохранилась фотография, которую сделал мой отец, единственная фотография, на которой моя мать и Пранаб позируют вместе. Картинка немного смазалась, я помню, что Пранаб объяснял отцу, как правильно выставить выдержку, и в этот момент отец нажал на кнопку. Поэтому на снимке, помимо стола, уставленного затейливыми блюдами материнской кухни, приготовленными в честь предстоящей свадьбы, видно лицо Пранаба с открытым ртом и нечеткий взмах его руки в сторону снимавшего, видимо с указанием, что в тот момент надо было сделать. А мама на снимке стоит рядом с Пранабом, положив руку на его взлохмаченные волосы жестом благословения, первый и единственный раз, когда она сознательно коснулась рукой его тела.

— Она бросит его, — говорила моя мать своим друзьям на следующий день. — Он принесет свою жизнь в бессмысленную жертву.

Торжественная часть свадьбы состоялась в Ипсвичской церкви, и потом гости поехали веселиться в загородный клуб. Пранаб сказал, что церемония будет скромной, и мои родители, естественно, предположили, что вместо приличествующих случаю четырехсот гостей Пранаб пригласит лишь двести. Каково же было их удивление и разочарование, когда они увидели всего-навсего тридцать приглашенных! Это был неслыханный скандал — к тому же, кроме них, Пранаб не пригласил никого из своих бенгальских знакомых. Моя мать была в шоке от такого нарушения приличий и вовсе не гордилась тем фактом, что именно наша семья удостоилась чести быть приглашенной. Вначале мы, как и все, сидели на жестких скамьях во время церковной церемонии, а потом перешли за длинный стол, накрытый для обеда. Несмотря на то что в нашей семье Пранаб обрел чуть ли не свой новый дом, он не пригласил родителей для участия в семейном снимке, на котором присутствовали все братья и сестры Деборы, а также ее родители. Ни мать, ни отец не произнесли ни слова во время обеда и не подняли ни одного тоста за здоровье молодых. Даже тот факт, что Дебора, зная, что родители не едят говядину, заранее распорядилась приготовить для них рыбу, не смягчил материнского сердца. Мама сразу отодвинула от себя тарелку, заявив, что еда несъедобна и что она не может проглотить ни кусочка, и после этого весь вечер ворчала по-бенгальски, а отец молча опустошил свою тарелку, потом материнскую, а затем откинулся на стуле, пожаловавшись, что объелся и что у него болит живот. Поскольку он не очень хорошо владел вилкой и ножом, они царапали поверхность тарелки с противным скрежещущим звуком. Когда Дебора подошла к нам и, обняв мать за плечи и поцеловав в щеку, спросила, достаточно ли нам весело, мама приличия ради тоже попыталась выдавить из себя улыбку, но получилось у нее не очень убедительно.