На острие ножа
Шрифт:
Я вся дрожала, когда открывала конверт. Он был не запечатан, клапан был просто заткнут внутрь. Я вытащила письмо и начала читать, впитывая каждое слово, поглощая каждый слог. Читала я быстро и сначала жадно — но потом все медленнее и медленнее, потому что каждое слово пронзало мне плоть, словно акулий зуб. Когда я дочитала до конца, письмо выпало у меня из рук. Я медленно повернулась к Мэгги, посмотрела на Калли-Роуз, которая ерзала у нее на руках.
Наша дочь.
Моя дочь.
Я протянула руки, чтобы взять Калли у Мэгги. Она отдала ее мне без единого слова. Я сидела на третьей ступеньке и смотрела на дочь. Тем временем Мэгги подобрала письмо Каллума.
— Не читайте… — прошептала я.
Мэгги ничего не ответила — и стала читать письмо вслух. Я этого не хотела, но голос у меня окончательно пропал. И все мысли. И кожа — и вместо нее наросло то, что на мне сейчас, сплошные иголки, булавки и колючки — и все вовнутрь.
Я пишу это письмо, потому что хочу, чтобы ты знала, как все обстоит на самом деле. Я не хочу, чтобы ты до конца своих дней верила в неправду.
Я тебя не люблю. И никогда не любил. Тебя мне просто заказали. Чтобы все члены моей ячейки в Освободительном Ополчении получили деньги, много денег от твоего отца. А что касается секса — ты оказалась под рукой, а у меня не было более интересных занятий.
Голос Мэгги задрожал, но она стала читать дальше.
Видела бы ты себя — как ты послушно лопала всю ту лапшу, которую я вешал тебе на уши, — про то, как я люблю тебя, как живу ради тебя одной, а раньше, мол, я боялся это сказать. Не знаю, как мне удалось удержаться от хохота, когда я увидел, что ты купилась на всю эту брехню. Как будто я мог полюбить такую, как ты, — Креста и, хуже того, дочь одного из злейших моих врагов. Секс с тобой был для меня способом поквитаться с твоим отцом за то, что он вел себя как козел, и с твоей мамашей за то, что все эти годы глядела на меня, поджав губы. А теперь ты беременна.
Вот от этого я в восторге. Теперь весь мир узнает, что ты носишь моего ребенка, пустышкино отродье. За одно это стоит умереть. Придешь ты на мою казнь или нет, я обязательно скажу всему миру, что ты носишь моего ребенка. МОЕГО. Даже если ты от него избавишься, все всё равно узнают.
Но никто никогда не узнает, насколько ты мне отвратительна. Меня с души воротит от одной мысли о тебе, а когда я вспоминаю все, что мы вытворяли наедине в той лачуге, тошнит физически. Одна мысль, что я и правда целовал тебя, лизал, трогал, что мое тело соединялось с твоим… Мне все время приходилось думать о своих бывших, чтобы не оттолкнуть тебя с омерзением. Бог свидетель, мне от самого себя тошно — но целью всех этих упражнений было полное твое унижение, и я по крайней мере могу утешаться мыслью, что уж этого-то я достиг. Неужели тебе и правда в самых буйных фантазиях привиделось, будто я могу полюбить кого-то вроде тебя?!
Самомнения у тебя хватит на пятьдесят других моих знакомых. И при этом у тебя нет абсолютно ничего, что оправдывало бы такое высокое мнение о себе.
Я попросил Джека доставить тебе это письмо тогда и только тогда, когда ты родишь нашего ребенка. Могу представить себе, какое лицо у тебя сейчас, когда ты это читаешь, и хотя бы это утешает меня в ожидании смерти. Раз ты родила нашего ребенка, а теперь читаешь эти строки, ты, конечно, возненавидишь меня так же, как я ненавижу тебя. Но помни: я достал тебя первым. Так что валяй, пытайся забыть меня. А пока забываешь, можешь сделать еще кое-что. Никогда не рассказывай обо мне нашему ребенку. Не хочу, чтобы он — или она — знал, кто я, как я умер, вообще ничего обо мне. Не хочу, чтобы ты когда-нибудь произносила мое имя. После всего, что я рассказал тебе в этом письме, это будет несложно. Я рассказал тебе правду. Может быть, ты такая самовлюбленная, что сейчас твердишь себе, будто все в этом письме неправда. Будто я пишу тебе все это, чтобы ты могла спокойно жить дальше, но я ни на секунду не сомневаюсь, что тебе это и так прекрасно удастся.
Я не буду желать тебе всего наилучшего. Ты — Крест и родилась не то что с серебряной ложкой во рту, а с платиновой, украшенной самоцветами, так что о тебе найдется кому позаботиться, даже если ты будешь сидеть сложа руки.
Забудь меня.
Я тебя уже забыл.
ОРАНЖЕВЫЙ
Глава 29 x Сеффи
Найти дом Джексона было несложно. Оказалось, что до него от дома Мэгги всего двадцать минут пешком. Правда, путь был неблизкий — не в смысле расстояния, а в смысле того, как на меня смотрели. Кое-где — злобные гримасы, иногда — заигрывающие ухмылки, но в основном — долгие любопытные взгляды. В этом медвежьем углу, где жила Мэгги, Крестовые лица встречались нечасто. И я уже скучала по Роуз, просто ужасно. По крайней мере тут Каллум был прав: имя Роуз подходит ей гораздо лучше.
Каллум…
Не думай о нем, Сеффи. Больше никогда не думай. Он умер и забыт.
У меня есть моя дочь Роуз. А больше я никого не хочу, и мне никто не нужен.
Особенно Каллум. Да, особенно Каллум.
Я успела выхватить письмо у Мэгги из рук, когда она хотела порвать его. Нет, я не дам его уничтожить. Я хочу сохранить его и перечитывать каждый раз, когда сердце снова решит взять верх над мозгами. Оно будет помогать мне понять, какой дурой я была. Я поехала в пансион Чиверс, а Каллум исчез бог знает куда, чтобы заниматься бог знает чем. Я была дурой, дурой, дурой, раз вбила себе в голову, что его чувства ко мне могут остаться прежними два с половиной года спустя. Люди могут измениться за две с половиной минуты. За это время Каллум превратился в террориста, а то и в кого похуже. Неудивительно, что он со своей ячейкой из Освободительного Ополчения выбрали именно меня, чтобы похитить и мучить. Более легкой мишени и не придумаешь.
И все же… Не стану отрицать: в глубине души, честно говоря, я еще цеплялась за надежду, что это была какая-то дурная шутка или ошибка. Поверила ли я тому, что он сказал? В том, что Каллум написал это письмо, сомнений не было. Я слишком хорошо знала его почерк. Но он ни за что не написал бы мне такое.
Только вот взял и написал. И я убрала письмо под заднюю обложку дневника, чтобы у меня было доказательство.
Он и правда так думал?
Он ненавидел меня?
Он это хотел сказать?
Или он все-таки любил меня?
Зачем он это написал?
Он и правда так думал?
Неужели все время, которое мы провели в том доме, он смеялся над тем, как меня использует?
Он это хотел сказать?
И так по кругу, по кругу, по кругу. Почему я не могу забыть это письмо? Оно, словно отрава, просочилось во все мои воспоминания о Каллуме, во все сохранившиеся образы и извратило их так, что я сама не понимала, где правда, а где просто девичьи мечты. Но в конце концов мне пришлось признать один непреложный факт: Каллум по какой-то причине написал это письмо.
А это само по себе что-то да значит.
Ведь сама я ни за что на свете не смогла бы написать такое письмо ему, если бы мы поменялись ролями. Каждый вечер я твердила себе, что надо смять эту бумажку и выбросить в мусор. Или сжечь. Или, на худой конец, просто не читать. Но каждый вечер письмо Каллума каким-то образом пробиралось ко мне в руки. И каждый раз, читая его, я чувствовала себя рыбой, которую потрошат заживо.
Но это меня не останавливало.
Поэтому я решила больше об этом не думать. Никогда. Надо строить свою жизнь, а не верить в тупое вранье. Каллум меня не любил, не хотел, я не была ему нужна. Он просто использовал меня, чтобы отомстить разным людям, в особенности моему отцу. Он был даже безжалостнее своего брата Джуда. Я считаю, хватит уже меня использовать.
И хватит уже делать мне больно.
Больше никто никогда так со мной не поступит. Никогда. Пора запереть разум на замок и выбросить ключ.
Дом Джексона был одноэтажный — маленькое аккуратное бунгало с клумбами у фасада, где росли розовые герани и желтые примулы. Звонка не было, поэтому я постучала в дверь и стала ждать. Ждать пришлось долго. Я постучала снова. Секунды складывались в минуты. Я покачала головой и повернулась, чтобы уйти. Но успела сделать лишь несколько шагов, когда входная дверь распахнулась.
— Привет! — Джексон явно удивился. — Честно говоря, не ожидал.
— Ну, как сказали вы с Мэгги, надо же мне чем-то зарабатывать на хлеб. — Я пожала плечами.
— Выступление завтра вечером. — Джексон нахмурился. — Ты не слишком торопилась с решением.
Я подняла брови. А пошел ты сам знаешь куда, подумала я. Терпеть обвинения этого остолопа я не собираюсь ни за какие деньги.
— Рад, что ты все-таки решила, — торопливо добавил он. — Извини, если я сегодня ершистый. Просто я всегда такой, когда дела идут не слишком гладко. Тебе придется привыкнуть.