Чтение онлайн

Голос добрейшего барона выразил сожаление. Беда в том, что король находится на своей охотничьей даче в Квильфе. Конечно, немедленно после свадьбы… Но до тех пор – Квильф и уединение; уединение и Квильф! Ах, мы все когда-нибудь были влюблены! Мистер Доббинс понимает.

Мистер Доббинс понял.

– Другими словами, – сказал он, тщательно повесив трубку на место, – от вас не добьешься толку. Вы, кажется, уезжаете? Гм… Квильф!

Он заказал коляску. Судя по газетным известиям и по словам премьера, его величеству настоятельно необходимо было находиться в Квильфе. Мистер Доббинс настолько проникся этим, что велел везти себя с наибольшей быстротой, какую допускала дорога, в… Дворки.

Был ранний утренний час, и ехать было приятно. Доббинс был вполне доволен своим костюмом; его волосы имели как раз надлежащий оттенок, и кончики усов были превосходно закручены. С каждым ярдом подъема воздух становился все чище и живительнее. Солнце сияло, и отовсюду неслось пение разноцветных колибрийских птиц. Птичка колибри порхала среди придорожных диких цветов. Американец был в прекрасном настроении, и его настроение еще повысилось благодаря некоторым мелким дорожным происшествиям, лишь одно из которых было вполне неожиданным.

Оглянувшись на возвышенном месте, но сказав кучеру, чтобы он не замедлял шага, Доббинс осматривал расстилавшийся под ним ландшафт. Его взор одобрительно скользнул от сверкающего горизонта моря, через золотые маковки и белые минареты Влофа, на окружающую город долину и на вьющуюся дорогу, по которой он только что проезжал. На воде было мало движения, но он заметил длинное облако черного дыма там, где небесная синева встретилась с синевой Средиземного моря. В городе не чувствовалось особого возбуждения; с отдаленных церквей слабо долетал колокольный звон, и на башенках правительственного здания трепетали флаги. В пути Доббинс обогнал лишь несколько крестьянских повозок, но теперь, милях в пяти позади, он заметил медленно двигавшийся скромный экипаж ехавший в том же направлении. Секретарь барона был слишком откровенен: премьер, действительно, «собирался ехать». Доббинс был заранее уверен, что Раслов не станет сидеть дома при подписании королевского брачного договора.

Все это дал американцу брошенный из экипажа взгляд назад. Но когда через некоторое время он поглядел вперед, то увидел и вскоре подобрал исцарапанного, но снова бодрого Загоса, который после ночи, проведенной в полусознании у края дороги, и после неудачных попыток исправить жестоко пострадавший мотоцикл, направлялся в ближайшую деревню, чтобы раздобыть лошадь.

Во время дальнейшего пути лейтенант рассказал свою историю.

– Итак, – закончил он, – мне пришлось убить…

– Вы находите, – спросил Доббинс, – что мне нужно знать это?

– Пожалуй! Раз уж так случилось…

– Возможно. Я не знаю. Но для того, чтобы ничего не случилось с вами, лейтенант, я предлагаю, чтобы вы тоже не знали. Однако невредно будет немного замедлить шаг возле того места, где… где это случилось, и посмотреть… гм… посмотреть, обнаружены ли тела.

Тела не были обнаружены.

Доббинс быстро отвел взор. Он поднял глаза вверх. Вдоль дороги тянулись провода.

– Что это за проволока? – спросил он.

– Телефон, – ответил Загос.

Что-то упало на дно коляски у ног старшего из двух путешественников. Лейтенант вежливо поднял этот предмет, оказавшийся парой изолированных резиной щипцов, завернутых в кредитный билет колибрийского банка достоинством в десять хрузо.

– Это ваше? – спросил Загос.

– Нет, я думаю – ваше, – сказал Доббинс. – Пусть лучше ваше. Ведь я уже почти угадал, что вы собирались закрыть этой бумажкой глаза нашему кучеру, а затем перерезать телефонный провод, ведущий в Дворки!

Дело было сделано.

У ворот парка, конечно, оказался новый привратник, который беспрепятственно пропустил экипаж Доббинса, как только последний назвал ему свое официальное положение. Патруль гвардейцев освободил дорогу при подобном же заявлении несколько минут спустя, а когда коляска остановилась у главного портала замка, Доббинсу удалось, к собственному удивлению, достигнуть цели, третий раз применив тот же прием:

– Скажите его величеству, что американский представитель глубоко сожалеет о своем вторжении, но что меня направили сюда из Квильфа и я привез чрезвычайно важное телеграфное сообщение из Вашингтона, которое должно быть немедленно представлено королю.

Без маленькой задержки, конечно, не обошлось. Даже такое известие не может побудить к большой поспешности августейшую особу, особенно если августейшая особа так занята, как король Павел в эту минуту. Граф Башко, государственный канцлер Колибрии, находился уже в розовом саду, где он должен был представить брачный договор на подпись принцессе Ариадне. Оттуда он должен был вскоре вернуться к его величеству в нижнюю комнату северной башни, где бумагу должен был подписать король. Митрополит Афанасий ожидал вместе с ним в качестве одного из его свидетелей. Глава государства был весьма недоволен, услыхав о приезде Доббинса, и его обычная усмешка уступила место сердитой гримасе. Тем не менее необычайная просьба исходила от такого лица и была изложена в такой форме, что с ней нельзя было не считаться. Именно в виду ее исключительности ее нужно было удовлетворить.

– Ах, впустите уж его! – процедил король Павел. Доббинс вошел. Он вошел с Загосом. Он ждал

столько времени, что успел подъехать и барон Раслов, который узнал о прибытии американца и вошел теперь также, опоздав на одну секунду, чтобы помешать свиданию.

Но он был не последним. Не успела дверь закрыться за премьером, как на лестнице башни поднялась отчаянная возня и, таща за собой двух повисших на нем сторожей, в комнату ввалился Билли Копперсвейт.

Мягкий предвечерний свет падал на посыпанные гравием дорожки и яркие цветы чинного розового сада и проникал в сводчатую комнату, обставленную старинной мебелью черного дуба и увешанную по стенам средневековым оружием. В восточном углу теплилась лампада перед потемневшей от времени иконой святой Ариадны, и единственным современным предметом здесь был американской конструкции телефон на столике у двери. Солнце играло на синем гвардейском мундире толстоносого нахмуренного короля, стоявшего под огромными портретами герцога и герцогини Водена, освещало аскетическую голову длинноволосого и длиннобородого митрополита в золотом с пурпуром облачении и освещало также одетого во фрак премьера, мешки под его хитрыми глазами и характерную улыбку, все еще игравшую под его щетинистыми усами. Солнечные лучи падали также на испачканную форменную одежду и сжатые кулаки уже не элегантного лейтенанта Загоса и на взлохмаченного Билли, борющегося со сторожами. Все лица, за исключением лица Доббинса, повернулись в ту сторону, где происходила борьба. В ту же минуту совершенно невозмутимый Доббинс дотронулся какой-то бумагой до правой руки короля Павла.

– Принцесса! – орал Билли. – В саду принцесса!

– Ваше величество, – сказал Доббинс на своем беглом французском языке, – вот мои верительные грамоты и полномочия, как представителя Соединенных Штатов Америки при дворе вашего величества.

Король не слышал. Его лицо, выражавшее хроническую неудовлетворенность, было обращено в сторону Билли, но пальцы инстинктивно сжались над протянутой ему бумагой.

– Ваше величество, не надо! – шепнул барон.

Он опоздал. Пальцы уже сомкнулись. Этим актом Доббинс был формально признан, и его дипломатическое положение утверждено.

– Мистер Доббинс! Загос! – обрадовался Билли, глядя на них широко раскрытыми голубыми глазами.

Он попал сюда, бросившись в первую открытую дверь на своем пути. Он думал, что она ведет в сад. Ему трудно было разобраться в происходившей сцене, но он понял, что получил подкрепление.

Премьер Колибрии знал, когда нужно было менять курс. Раз сила потерпела неудачу, надлежало испробовать убеждение. Знак, поданный его толстой рукой, освободил Билли от ретивых сторожей и выслал их из комнаты. После этого барон поклонился американскому представителю.