Чтение онлайн

— Леон! Что случилось? — Тара оказалась рядом, тога и свистулька в спешке упали на пол — Леон, скажи что-нибудь. В чем дело?

Он с силой прижал ее к себе.

— Тара. — Это было все, что он смог выговорить.

— Я здесь. — Будто пытаясь передать ему свою энергию, она крепко прижалась к нему, целовала его лицо, чтобы согнать с него следы смятения, причины которого не понимала, гладила по голове и шептала на ухо ласковые слова. Эти слезы в Греции — все повторялось.

Леон чувствовал, как его руки с отчаянием обнимают Тару, как губы жадно ловят ее ласковые слова. Как могло случиться, что он заключил это идиотское пари? Но разве мог он представить, какие чувства вызовет в нем эта женщина? Откуда ему было знать, что он… полюбит ее? Он, Леон Скиллмен, великий циник, влюбился впервые в своей взрослой жизни? Разве это возможно?

Леон поднял Тару на руки с такой осторожностью, будто она была сделана из хрупкого стекла, отнес в гостиную и положил на одну из подушек на полу. Она обвилась вокруг него с такой нежностью, с какой бинт обвивает рану, чтобы успокоить его, забрать его боль и снова сделать его здоровым.

Позже вечером Леон, приподнявшись на локте, долго смотрел на спящую Тару. Она снова попыталась заставить его поделиться своими страданиями. Но на этот раз он не отшучивался и не врал, только сказал, что к ней это не имеет никакого отношения. Конечно, он обязан объяснить ей все. Но как признаться, не рискуя потерять ее, что все начиналось как шутка, но стало вдруг очень серьезным? И как объяснить свои слезы в Греции и свое сегодняшнее смятение, если он сам не мог до конца в этом разобраться?

Огни города, проникавшие сквозь открытые окна, падали на синие простыни, подчеркивая контуры лица Тары и матовый оттенок ее кожи. Щеки слегка зарозовелись. Леон внимательно рассматривал хрупкие детали ее закрытых глаз и густых ресниц. Густая чернота ее волос резко контрастировала с тонкостью ее черт. Жаль, что он не работает кистью. Ему очень хотелось передать внутреннюю чистоту этой женщины, ее свежесть.

Выходит, его юношеский идеал женщины существует? Он перед ним. Но что ему теперь делать? Как он может удержать Тару, если он лгал и хитрил без зазрения совести, чтобы заполучить ее?

— Хватит!

Как только Готарды с компанией ушли, Костас запер дверь ресторана и уставился на свою дочь Кэлли.

— Хватит! — еще раз рявкнул он. — Твоя мать сказала «хватит» несколько недель назад, но я все же терпел, думал ты сама поймешь и начнешь вести себя как леди. Но вижу, ты по-прежнему валяешь дурочку перед этим мистером Готардом и хохочешь, как последняя идиотка.

Кэлли смотрела на отца, не отводя взгляда. Ее яркие синие глаза были зеркальным отражением его собственных глаз.

— Я не валяю дурочку, я просто получаю удовольствие, о чем ты не имеешь представления.

Костас повернулся к жене.

— Только послушай, как она разговаривает со своим папой. Видишь, какую дочь мы растим? Она тайком курит в ванной комнате… — Он кивнул, заметив изумление на лице Кэлли. — Да, да, твоя мама и я, мы все знаем, но мы хотели, чтобы ты сама поняла, как это глупо. Но сейчас! Вешаться на него как… С чего ты решила, что можешь так вести себя с мужчиной?

— Я никак не ведусебя с мужчиной. Я веду себя нормально и пытаюсь хоть немного развлечься в этом месте, которым ты заправляешь как армейский сержант.

— А ты считаешь, это как в армии, когда твоя мать, как будто она танцует, выходит из кухни с кастрюлей bamyesв руках? Ты считаешь, это в армии пьют и смеются вместе с посетителями?

— С американскими посетителями ты ведешь себя по-другому, — надулась Кэлли.

— Неправда! Я хорошо проводить время со многими посетителями-американцами. Но мне не нравятся люди, которые считают мой ресторан балаганом, или женатые мужчины, которые лапать мою шестнадцатилетнюю дочь. И ты должна подумать своей головой, что правильно, а что нет! Неважно, что ты чувствуешь, ты должна всегда знать, что правильно. Правильно ли работать в ресторане, моем или в каком другом, и заигрывать с клиентами? Тебе платят за работу. Такое «перепутье»…

«Все, мы снова на «перепутье», — обреченно подумал брат Кэлли Ники, убирая со столов. Только в двенадцать лет он сообразил, что отец имеет в виду перекресток. Однажды во время ссоры он попробовал поправить отца, но тот его не услышал. Ники хмыкнул себе под нос: возможно, «перепутье» даже точнее.

— Всю твою жизнь, — произносил отец с таким видом, будто никогда не говорил этого раньше, — тебе придется выбирать, и от того, что ты выберешь, будет зависеть вся твоя жизнь. — Ники знал эти слова наизусть и сейчас их почти не слышал: каждый раз отец говорил практически одно и то же. — Тебе может казаться это не слишком важным. Ведь не то что выйти замуж за этого парня или нет? А всего-то какая-нибудь хитрость на экзамене или еще… — Костас сурово посмотрел на свою дочь. — Скрыть от мамы и папы, что ты, например, курить в ванной комнате? Но каждое твое маленькое решение скажется на твоем будущем, потому что сейчас вырабатываются привычки. Они определят это будущее. Ты понимаешь?

— Да ладно, папа, — скучающим голосом отозвалась Кэлли. — Я же всего-навсего хотела немного развлечься.

Костас снова повысил голос:

— Почему? Почему ты хочешь быть, как все остальные дети? Слушай, школа не для того, чтобы учить тебя быть, как все. Она должна учить тебя самостоятельно думать.

— Откуда тебе знать, зачем вообще школа? — огрызнулась Кэлли.

— Мир тоже может быть школа… — Костас помолчал. — Жестокой школа. Твои мама и папа приехали сюда, чтобы их дети могли расти в Америке, в свободной стране, с хорошими школами, и иметь все возможности.

Ники многозначительно посмотрел на Кэлли, пытаясь остановить ее. Она заметила его взгляд, но явно проигнорировала его. Ники иногда казалось, что сестра сознательно старается разозлить отца, словно пытается расплатиться за какое-то зло, которое он ей причинил. Все дети Костаса знали: отец чувствует свою неполноценность в сравнении с образованными людьми, но никогда об этом не говорили. Кэлли была единственной, которая пользовалась этим, чтобы сделать ему больно. Ники не понимал Кэлли, точно так же, как и родители. В данный момент ему хотелось только одного, чтобы сестра утихомирилась, отец закончил свою лекцию и они сели ужинать.

— Перепутье. — Тара беззвучно повторила это слово, стоя за дверью ресторана и готовясь открыть ее, но остановленная громом этого слова. Папа и его «перепутья». За эти годы она начисто забыла о его лекциях, хотя могла бы и помнить. А теперь, оказывается, ее младшая сестра не желает его слушать. Странно. Тара обожала рассказы отца о его жизни до ее рождения.

— Да! Перепутье, — продолжал отец. — Когда мне было столько лет, сколько сейчас Ники, я ехал на мраморный карьер, туристы любили его смотреть, я видел: ваша мама набирать воду из колодца. — Костас взглянул на Маргариту, достававшую тарелку из посудомоечной машины. — Она тогда была похудее, — поддразнил он жену. — Перепутье. Мы сразу влюблены, но не можем пожениться. Она была младшей в семье, а две старшие сестры еще не вышли замуж. Это глупая традиция, но разве Маргарита могла обидеть свою семью? Мы ждать, потомжениться. Ваша мама стала с ребенком. Это будет Тара. Перепутье. Разве мы позволить свой ребенок расти в отсталое место? Мы не знать никого и нигде, но мы знать: в Америка у нас будет возможность. Может быть, уже не для нас, ну и что? Мы уже и не очень бедны. Но наш ребенок и наши другие дети, а это ты и Ники, вы будете ходить в хорошие школа и учиться, как использовать возможность…