Я хочу отвлечься от потока света,бесконечно льющегося словно щелчкисинего «Кругозора», по которому Битлз,идущий по небу, произносит последнее «п-чхи».Я хочу отвлечься, я хочу подуматьв другую сторону от чихающих окончаний,свернуться колечком в сумму отчаяний и обещаний —уже не получится.Я хочу отвлечься от той задачи,от которой нельзя отвлекаться,потому что и поп, и его подьячий —все равно, что ведомый, немой, незрячий, —прозревают когда-нибудь, перед смертью,точно пойманы прочной незримой сетью,начинают плакать, божиться, клясться,понимая ценность земного царства.Потому что в том, неземном, небесном, —пресно все, бесчувственно, бестелесно,как пластинка синяя —круг за кругом,год за годом,милые,друг за другом.
Источник
На земле происходят события —войны, кризисы, крахи систем,корпораций. Я силой наитияотвлечен от неправильных тем.Есть задачи важней, чем события,чем падеж, чем всемирный дележ.Даже если средь крови пролитияты, как щепка по лужам, плывешь.Есть задачи из дали заоблачной,из безветренной выси времен:наблюдать на земле нашей крошечнойрифмы ликов и блики имен,глядя в свет ее встречный, направленныйиз бескрайних, зыбучих ночей, —узнавать, в новых образах явленный,отраженный источник лучей.
Голоса
Я был скорее звуком, чем —
стыдно сказать – лучом.
И. Бродский
Посмотришь на слово – свет.Произнесешь – звук.А если сказать про себя, совсем не произнося,окажешься где-то вне, и гулкий сердечный стукне сможет пробиться сквозь бесплотные голоса.Как описать тот свет, в котором есть все. И неткасаний, зрачков, ушей, трехвекторных плоскостей,и время – не от и до – ни смерти, ни дней, ни лет —один первозданный свет без цвета и без частей,мерцания светлых лиц на рифмах крылатых плит,на гранях парящих слов, сложившихся в строгий ряд,здесь образами миров – объемами пирамидбесплотные голоса печалятся и творят.Листает века Шекспир, Высоцкий выводит SOS,и Бродский рисует Рим на фоне стеклянных звезд…
Ветер времени
За каждым выбором скрывается дорога,Не пройденная миг тому назад,Казалось, шансов бесконечно много.Ошибки выправят и шалости простят.Но что же стало с правильной тропинкой,Оставшейся и скрывшейся в нигде?По солнечному лучику пылинкойЖизнь пролетит, не помня беде,Которая ее подстерегаетЗа каждым «мимо», «возле», «не туда».Свет исчезает, вечер нарастает,Как ветер времени. Ни судей. Ни следа.
Белый рыцарь
Кто он – спрессованный из облаков Землии ставший тверже камня и металла,тот Исполин, которого велииз бесконечности до нашего началапотоки мысли, сброшенной с вершинОлимпа, или как ни назовите,тот, кто всегда безжалостно один,но отражен в любом земном пиите?Как мягок взор расплавленных небес,щадящих нас от солнечного гнева,горящего, клеймящего, как крест,как плуг по душам, алчущий посева.Он проливался сладостным дождем,пыль наделяя силой плодородной,играл с ветрами голубым плащоми любовался вольностью природной,когда из одинаковых семянвсходили степи, джунгли и сибири.Сравнить – везде отыщется изъян,но как же славно все в едином мире.Тот белый рыцарь – вымысел другихвселенных, измерений, правил речи,во всем живом явившийся на миг.Вочеловечен и увековечен.
Метель в Переделкине
N.L.
Метель раскручивала землю,как карусель худой бездельник,руками упираясь в спиныидущих по лесной дороге,в заборы, в крепости, в остроги,и в круговерти на смотрины,как будто к смертичерный ельникнас затащил перед вечерней,стянул в кюветы с серединыдороги, ведшей к той вершине,где наши прадеды и дедыобряды древние вершили.Метель металась над погостом,как ветром сорванная простыньс веревки бельевой у дома,которым управляет дремав теченье медленного часа,пока хозяйка в людной церквирыдает пред иконостасом.Метель над кладбищем металась —бела и холодна, как старостьи об распятья ударялась,по ним сползала на холмы.Метель.А где же были мы?Где наша молодость осталась?С какой завьюжной стороны?Сдуваем ветром, благовестиз-за сугробов раздавался —звон колокольный в ритме вальса.Для нас, бежавших от невест.Для них – которым Бог судья,которым боль несносней злобы.О, Господи, какие тропыдаруешь бросившим меня?Метель.И мокрый снег по пояс.Декабрь это или совесть?Быть может сон?Быть может бредне?Но хоть к заутрене,к обедниприйти б…
Путешествие
Можно врать пером,щекоча горло,можно рвать словом,лишенным смысла.Главное, чтобы по жизни перлакарта двух полушарий,меняя числане дней, а кресел в аэропланеи полок в спальном купе вагона,в котором, прильнувк оконной раме,ты понимаешь,что нет законастихосложения,правил грамматики,прочих условностей и привычек.В одной части света царят прагматики.В другой —канареечный посвист птичек.Если же ехать довольно быстро,то можно тормознутьи утро, и возраст.Пусть будет на палубе чисто-чистои веет пронзительно свежий воздух.Нет ничего преисполненней смысла,чем следить по карте названия точек,проплывающих снизу.У этого мысаслегка раздраженныйбожественный почерк,а тот континентпохож на индийскийкувшин с бесконечнымцветным узором.Простите. Конечно,двойное виски.Смотрите,планета с косым пробором.
барак бабрак бароккорококо
Д. Н.
Послушайте фили вы или забыли,что мили под килем, виляя, уплыли?Вы или забили на то что финтилиленивые тили в типичной квартире.Об Осе и Есе, о Вели и Мире, отом, что уже замочили в сортиремальчишек, драченыхна красном клистире…Послушайте виллитак быть или были?Так слыть или слыли?Так срать или срали,когда ускорялось дурацкое ралли —и жизнь проносилась,как муха под килем,гремя плавниками по мелям и милямпустого пространственного одночасья…И вся эта муторная —пидорасья —страналюбовалась изящным скольженьемтого что казалось небес отраженьем,и тем, чем горчила,как водка и деготь,судьба, остройщепкой целуя под ноготь?Послушайте, вилли, равили, тютили,фаэли, растрелли, говели, постили,барокки, бабраки, канары, сантьягии красно звенящие медные стяги,и вялотекущие белые суки,и белые-белыемамины руки.
Пятница
Время – иллюзия.Только бы нам,как Робинзону Крузо,вас научить словам,делая по засечкена дверном косячке,милые человечкис кольцами на руке.Этот безумный Пятница —пьяница и прохвост —мне, безусловно, нравится.Он соблюдает пост.Вот уже девять месяцевон никого не ел,Белым почти что стал уже,сгорбился, похудел.По лбу его невинному,словно великий Нил,скорбь протекает смутная —мог ведь, а не убил.Вот он в точеном смокингес трапа крылатых фразсходит, бросая в ногимне пару брезгливых глаз.Этот великий Пятница —трезвенник и мудрец —мне, как и прежде, нравится. Держится! Молодец!
До рождения
У каждого взгляда есть две стороны,но только об этом ни слова.У каждого звука есть две тишины,но только об этом ни звука.Вот там, где другая у глаз тишина,где всё затаилось внимаяжизнь нежно лучится по кромке умани капельки не понимая,но чувствуя, словно движенье рукипо пузу беременной мамыплывущие мимо большие кругив квадратно-оконные рамы,углами которых дрожащая теньрисует шары и узоры.И ясен, как свет, проступающий деньсквозь тёмно-вишнёвые шторы.