Чтение онлайн

«Нет. Что вы. Он еще жив. Дышит. Я не уйду».

«Напрасно. Это безумство... Впрочем — ваше дело».

«До свиданья. Бог вам поможет. Там за сараем лошадь ваша привязана. При ней винтовка, патроны. Храни вас судьба ».

Жмет руку уходит...

Ушли. Все ушли. Стало тихо...

Вася дышит тяжело и неровно. Изредка стонет. Скоро будут здесь красные... Да. Странно. Я ловлю себя на мысли безумной. Уйти. Бросить его. Нет, ни за что...

Но... быть расстрелянной. Это глупо. Хочется жить...

Что это со мной? Ведь это подлость — мое желание уйти. От любимого, от безумно любимого друга. Бросить его одного. Чтобы над ним надругались? Нет — прочь проклятые мысли.

Но умереть? Здесь оставаться — верная смерть. Умереть во имя чего? Да, я люблю его. Но он должен все равно умереть. Ах, как хочется жить!

Как тянется время. Нудно. Медленно. Нестерпимо. Он все еще дышит.

Чу, слышны выстрелы! Нет, показалось.

Вот придут красные... Ненависть злая, чудовищная будет счастлива: поймали меня. Будут бить... Да.

Он все еще дышит.

Нет, не могу я уйти. Не в силах. Но оставаться так тяжело. Он все еще дышит. Хоть бы скорее... умер.

Что это? — он не дышит.

Хорошо! Кончено!

Скорее лопатку. Вырыть могилу.

Здесь у стенки сарая. Скорее.

Чу! Голоса. Видно отряд красных в деревне.

Могила зарыта. Покрыта соломой.

Скорее на лошадь.

«Стой! Держи!» .

Скачу к лесу. Стреляют. Я отвечаю.

К лесу. Там есть дорожка к селу. Хорошо бы успеть.

Стреляют. Надоедливые пули. А!

В руку попала...

Только к вечеру догнала своих. И без чувств в горячке свалилась.

Это было недавно. Но мне кажутся эти дни ушедшими в бездну годов.

Я очень устала. И больше сказать ничего не могу. Простите меня. Я очень устала.

Губернаторский дом. Изящный и славный. Окрашенный бледно. С садом — двором, обнесенным деревьями чахлыми и редкими. Висит полотно. Красное. Грязное. Белые буквы, кривые, точно усталые поставлены в ряд. Людям они говорят, что здесь — Совет. Пензенский. Рабочий. Солдатский.

Жарко. Солнце целует крепко и страстно двух солдат, часовых у ворот. Они разомлели. Болтают друг с другом не спеша и лениво.

«Ну и кутерьма же, прости Господи, с этими мобилизованными. Собрали вчерась из Пензенского Уезда — гляди тысячи две парней. Заперли их во дворе. А они, возьми, да и убегли.

«Все штоли? — Интересуется другой солдат.

«Зачем все. Десятка два татарвы осталось. Так и те, заместо двора, шляются по базару.

«Ну и што?

«Да што. Поймали. Да непутевое войско. Только и знают — свою песню. Хотим по домам — не хотим воевать.

«Им то што. Известное дело — несознательные. Окромя земли ни о чем деревенщина не думает. Ничаво — Ленин им покажет».

И в разговоре столь обычном, никчемном — мысли бродят лениво. Усталые. Неважные.

У комнаты с дверьми серыми от множества следов — рук потных, грязных — стоит толпа людей. Они — различные, как буквы: спокойные, подвижные, вертлявые.

Одни — волнуются, сердятся. Другие — ждут молча.

Женщина простая, в теплом байковом платке, с красным экземным подбородком, шепчет скороговоркой соседям по «очереди»:

«Вот уже четвертый день прихожу. Все прошу пропуска в Кузнецк. Там у меня сестра хворает. Ходила и к председателю, и к секретарю. Один к другому отсылает. То — нельзя, то — придти позже. Просто выбилась из сил.

«А ты бы, тетушка, всунула красненькую секретарю. Знаешь, поди, што сидит справа у стола. Давным давно и получила бы, — вставляет ее сосед — полный крестьянин, остриженный в скобку, одетый в солдатскую шинель.

«Да, ну? Удивляется баба.

«Да, дело житейское. Не подмажешь, не поедешь. Что была Расея матушка, так и осталась.

«Да, только проще было. Знал, что следует дать красненькую околодочному. Дашь и все будет по хорошему. А ноне не поймешь. Возьмешь к примеру секретаря. По виду — невзрачный мужиченка, что твой волостной писарь, а каким соколом держится. Не подступись. Намеднись пришел я к нему. И говорю «Ваше Благородие. Так мол и так». А он на меня и смотреть не хочет. А когда посмотрел, да выслушал мое дело, то, хотите верьте, хотите — нет, без единого тебе слова, показывает мне три пальца.

«Что, что такое, переспрашивают слушатели.

«Три пальца. А это значит ни более, ни менее, как три сотенных.

«Ну?

«Что ну. Известно, выложил...»

В комнате большой и светлой сидит человек. Блондин. Худой. Молоденький. Сидит за столом, большим, темнокрасным. Вместо галстука — красный бант. Пышный и яркий. Председатель Совдепа.

Перед ним вереницей частой люди проходят, просители. Большей частью — крестьяне.

Старушка старенькая, дряхлая, голосом дребезжащим, запинаясь и теряя слова, его просит :

«Выпусти, Ваше Благородие,моего сыночка — Митрошу Сидорова. Окромя него голубчика — никого-то у меня не осталось. Старших сынков то на войне всех поди поубивали, а вчерась и последнего забрали. Отпусти, ваше благородие, пожалей меня горемычную».

Председатель слушает рассеянно. Фразы ответные бросает погодя, точно нехотя:

«Пошла вон, старая. Ты просишь невозможного».

Старушка уходит. Плачет, вытирая глаза куском холста сурового и жесткого.

Группа крестьян, бородатых,кудластых, входит робко. И долго и низко на месте придверном кланяются. Их четверо. Двое седых. Впрочем бодрых и крепких. Двое других помоложе.

«В чем дело?

«Мы посланы сходом крестьян села Вольного. Просить Вашу Милость...»

Снова поклоны частые, низкие.

«Ну, говорите скорее.

«Нет мочи. Нет силушки. Замучили просто.

«Кто?

«Да Комитет деревенский. Попали туда все парни негожие, непутевые. Просто из сил выбились. Значит, наше село. Им хлеба давай, лошадей, чтоб кататься. Подавай им кур, уток, яиц.

«А хуже всего, господин председатель, больно девок они обижают. Кажинный день, то две. то одна с плачем приходит.