Чтение онлайн

Мы старались использовать любую возможность, чтобы передать ему письма. Здесь были ограничения, естественно. Но сейчас не хочется ни вспоминать об этом, ни винить кого-либо. Прошло слишком много лет, и огорчения тех лет забыты.

Мы описывали всё, что происходило в нашей жизни, за исключением тяжёлых и неприятных моментов. Мы считали, что не стоит добавлять горечи к тому, что он уже испытывает. Тем более, что он ведь не мог ничем помочь. Однажды Муза написала ему, что на проспекте, рядом с которым мы жили, закладывается памятник Кутузову, и мы, школьники, участвовали в субботнике, благоустраивая место вокруг памятника. Отца это сообщение страшно заинтересовало. В своём ответном письме он просил написать, какой это будет памятник, кто его скульптор, где его будут устанавливать. Но независимо от главной темы письма он всегда заканчивал его просьбами учиться как можно усерднее, помогать матери и беречь её здоровье.

Беспокоился он и о здоровье детей, особенно когда узнал об их увлечениях спортом. Не то, чтобы он был противником серьёзных нагрузок — нет! Но он боялся, что в семье, где дети плохо питаются (а в том, что ситуация в семье именно такая, он не сомневался), такие нагрузки могли быть для ребят опасными. Но его интересовало всё: как в доме проходит капитальный ремонт, как к его детям относятся одноклассники, есть ли у ребят одежда по сезону, помогает ли семье хоть кто-нибудь. И сквозь текст каждого письма пронзительной нотой проходит одно: как бы я хотел быть с вами, помочь вам, сберечь вас…

Система обрекла его на незаслуженный позор и на долгое тюремное заключение, но он, как и многие его сверстники и коллеги, был и в тюрьме убеждён, что его злоключения — результат козней отдельных мерзавцев, а не самой системы. Узнав, что сына приняли в комсомол, он поздравлял его от души. Когда же Леонида призывали во флот, он пожелал ему остаться во флоте и посвятить морской службе всю жизнь. Он, как и прежде, был предан делу, которому служил, но жизнь его теперь протекала, как он и сам признавал, в одних воспоминаниях о прошлом и в думах о семье.

Эйтингон знал, что занятия спортом требуют дополнительного питания и переживал за детей

Наступил 1963 год. Леонида должны были со дня на день призвать в армию. Муза училась в 9-м классе: не за горами были выпускные экзамены. Эти два события были очень важны для семьи, и в своих письмах Эйтингон старался не внушать им тревоги за себя, отвлекать их этим от текущих дел. Он писал им, что чувствует себя «как обычно», что проблем со здоровьем у него нет.

На самом деле всё было не так. Он чуть не умер от опухоли в кишечнике. Его сестра, известный в Москве врач, добилась от тюремных властей разрешения на то, чтобы Эйтингона посетил в тюрьме хирург-онколог Минц. Он спас Эйтингона, блестяще сделав в тюремном лазарете операцию. Кстати, в соответствии с договоренностью операция была платной. Она длилась долго, проводилась в довольно тяжёлых условиях. Но когда сестра Эйтингона приехала к хирургу, чтобы вручить ему его гонорар, он взять деньги отказался. По словам Минца, он не знал, кого будет оперировать; узнав же, заявил, что считает за честь продлить жизнь такого человека как генерал Эйтингон, и никакой платы за операцию не возьмёт.

Заметим, что сам Эйтингон вовсе не был уверен в благополучном исходе предстоящей ему операции. Он знал, что находится между жизнью и смертью. А перед самой операцией он написал письмо Хрущёву. Можно считать, что это было прощальное письмо, которое Эйтингон направил в адрес Коммунистической партии, в которую вступил 19-летним парнем и которую считал своей партией всю жизнь.

«За что меня осудили? Я ни в чём перед партией и Советской властью не виноват, — писал он в этом письме. — Всю свою сознательную жизнь по указанию партии я провёл в самой активной борьбе с врагами нашей партии и советского государства. В начале 1920 года Гомельским губ комом РКП (б) я был направлен для работы в Особый отдел Губчека. С этих пор по день ареста я работал в органах госбезопасности. Работой моей в органах партия была довольна. Это можно заключить из того, что, вскоре после моего направления в ЧК Губком РКП(б) меня выдвинул и назначил членом коллегии и заместителем председателя Гомельской Губчека. Через год-полтора по указанию ЦК РКП (б) я был переброшен на ту же должность в Башкирскую ЧК в связи с тяжёлой обстановкой, которая тогда сложилась в Башкирии. И работой моей в Башкирии были довольны в Москве. После того, как обстановка в Башкирии нормализовалась, меня перевели в центральный аппарат, в котором я работал до моего ареста.

По личному указанию Феликса Эдмундовича Дзержинского я был направлен на учебу в военную академию (ныне Академия им. Фрунзе). После окончания факультета Академии в 1925 г. я был направлен на работу в разведку. И с тех пор до начала Отечественной войны находился за пределами страны на работе в качестве нелегального резидента в Китае, Греции, Франции, Иране, США. В 1938—39 гг. руководил легальной резидентурой НКВД в Испании. Этой работой ЦК был доволен.

После ликвидации Троцкого в особом порядке мне было официально объявлено от имени инстанции, что проведённой мной работой довольны и меня никогда не забудут, равно как и людей, участвовавших в этом деле. Меня наградили тогда Орденом Ленина, а Андрея (Судоплатова — прим, авторов) — Орденом Красного Знамени. Но это — только часть работы, которая делалась по указанию партии в борьбе с врагами революции. Следствие по моему делу ввело в заблуждение ЦК. Личных заданий бывшего наркома никогда и ни в одном случае я не выполнял. Что же касается работы, то она проходила с участием сотен и тысяч людей. О ней докладывали и с ней знакомили таких тогда людей, как Маленков, Щербаков, Попов, а также в ЦК ВЛКСМ Михайлов и Шелепин, которые направляли на работу людей, обеспечивали техникой. Работой нашей ЦК был доволен. Я и Андрей были награждены Орденом Суворова.

И вот, от одного липового дела к другому, из одной тюрьмы в другую, в течение более десяти лет я влачу своё бесцельное су-шествование. Потерял последние силы и здоровье. И совершенно непонятно, кому нужно было, во имя чего, довести меня до такого состояния. А ведь я мог еще работать добрый десяток лет и принести пользу партии и стране, если не в органах госбезопасности, то на другом участке коммунистического строительства…»

Судя по этому письму, Эйтингон и после десятилетнего заключения оставался безнадёжным романтиком, верившим в светлые дали коммунизма. Выйдя из тюрьмы, однако, он увидит совсем другую страну и вскоре начал понимать то, чего так и не смог (или не захотел понять) за все годы. Пройдет время, и он выскажет всё, что думает о Хрущёве, Брежневе и КГБ, о том, что партийные бюрократы давно перестали быть коммунистами, что их цель — не служение народу, а сохранение своих теплых местечек. Но справедливости ради надо сказать, что он никогда не позволял себе говорить такое в присутствии детей: он не хотел, чтобы они были скептиками и циниками.

В тот период делом Эйтингона занимался адвокат Евгений Зорин. Безусловно способный и очень деятельный юрист, он добился того, что Эйтингону в срок, который он должен был отбыть в тюрьме по последнему приговору, были засчитаны полтора года, которые он уже отсидел при Сталине — как незаконные. В декабре 1963 г. Военная коллегия Верховного суда определила, что срок лишения свободы Наума Исааковича Эй-тингона действительно должен включать полтора года, проведённые им в тюрьме ещё до второго ареста. Так, хоть приговор и не подлежал обжалованию, срок его заключения по нему всё же сократился.

Надо сказать, что ни Эйтингон, ни Судоплатов ничуть не были уверены в том, что, даже отсидев определённый им срок, они выйдут на свободу. На их памяти ещё была практика держать важных свидетелей в тюрьме всю жизнь, а то и уничтожать их накануне окончания срока. Но, видимо, в нынешних уело-виях это было сделать не так просто. За Эйтингона ходатайствовал не только получивший звезду Героя Советского Союза Рамон Меркадер, но и многие другие разведчики. Дело Судо-Платова и Эйтингона было бельмом на глазу ЦК КПСС. Если бы они не вышли на свободу, все разглагольствования Хрущёва о стремлении установить в стране законность и порядок и прекратить судебный произвол оказались бы вообще несостоятельными.

Лёня и Муза-младшая. Когда они, наконец, встретились с отцом, выпущенным из тюрьмы, он был уже старым человеком

Впрочем, Хрущёв и сам недалеко ушёл от своих предшественников. В 1961 г. в той же самой печально известной Владимирской тюрьме тайно судили и расстреляли около десятка человек — участников голодного бунта в маленьком городке Муроме. А в июне 1962 г. «архитектор оттепели» отдал приказ стрелять по безоружной толпе в Новочеркасске, из-за голода и нищеты поднявшейся на демонстрацию под лозунгом «Долой Хрущёва!» Около сотни человек было убито, среди них дети и женщины. Девять человек тайно судили и расстреляли. Вот такой демократ пришёл к власти на волне антисталинской кампании! Впрочем, суд истории над ним ещё будет, как случился уже над его предшественниками, но только тогда, когда окончательно сойдут с политической арены те, кого он выкормил и сделал соучастниками своих преступлений.