Чтение онлайн

Между тем поступок царя, который привел в ужас хранителей венского церемониала, принес свою пользу. Петр показал, как быстро он учится. Не менее щекотливый в вопросах царской чести, он тем не менее посчитал, что любезность в частной встрече не может уронить его достоинство. Леопольд мог сколько угодно кичиться тем, что царь, пройдя всю залу, как бы признал его первенство. Зато теперь из-за неподвижной маски выглянул человек, который заинтересовался своим гостем, а это было самое главное.

Шедшие параллельно переговоры великих послов с австрийцами успеха не приносили. Винить их в том трудно. Перемена в международной обстановке властно диктовала всем европейским дворам новые ориентиры дипломатических симпатий и антипатий. После того как в битве при Зенте войска знаменитого полководца, принца Евгения Савойского сокрушили армию султана, необходимость в продолжении войны с Турцией для империи отпала. Тем более что в Европе назревал новый конфликт — Война за испанское наследство. Австрийские дипломаты, мечтавшие поскорее высвободить руки, за спиной России уже начали переговоры с османами. Петр был крайне недоволен поведением союзников. Для него Азов и Таганрог — лишь первый шаг к завоеванию выхода в Черное море. Вторым шагом должны были стать захват Керчи и обретение права свободного судоходства по Черному морю. Австрийцы, узнав о планах царя, ничего другого придумать не сумели, как предложить русским завоевать Керчь… до подписания мира. Совет был с издевочкой, с расчетом на простачков: мол, воюйте — нам легче будет договориться с османами. Великие послы молча проглотили обиду и потребовали от союзников подписания мира не иначе как при условии передачи Керчи в царские руки. Австрийцы резонно заметили, что турки не привыкли отдавать крепости без боя. Против этого трудно было что-то возразить. Так что пришлось удовлетвориться лишь обещанием союзной стороны не подписывать мир, не ознакомив царя с его условиями.

Если на дипломатическом фронте дела складывались из рук вон плохо, то в сфере личных контактов двух монархов произошли сдвиги. Прежняя чопорность если не исчезла, то по крайней мере уже не столь мешала общению. Петр был вежлив, сдержан и прост. Двор был даже несколько шокирован, увидев вместо «дикаря» воспитанного человека. Заговорили о необычном государе московитов с «хорошими манерами». Бесспорно, Петр стремился произвести благоприятное впечатление. Но это не значит, что он хитрил и лицемерил. Царь и здесь оставался самим собой, думая прежде всего о деле и интересах страны.

Как и везде, Петр вызывал пристальное внимание окружающих. Суждения были в целом благоприятны. Кардинал Коллиниц, быстро сообразивший, что все надежды обратить царя к католической вере выстроены на песке, тем не менее признал: «У него живой и быстрый ум». Если вспомнить прежние отзывы, то нельзя не признать редкое единодушие их авторов. В наступавшую эпоху Просвещения, столь высоко ставившую ум и образованность, Петр развеял предубеждение о русских, по крайней мере в отношении их интеллектуальных способностей.

Две недели пребывания в Вене отмечены были празднествами. Царь побывал на маскараде, во время которого Леопольд, отчасти перенявший игру Петра, позволил себе пооригинальничать. Не имея возможности прямо провозгласить тост в честь царя, он чокнулся с Петром и произнес: «Если не ошибаюсь, вы знакомы с русским царем, выпьем же за его здоровье».

Выпили, тем более что со здоровьем Петра было все благополучно. Чего нельзя было сказать о положении в стране. Там случился очередной бунт.

Петр решил не задерживаться в Вене. Дальнейший путь лежал в Венецию, к последнему из союзников расползавшейся на глазах коалиции. Уже были отданы последние визиты, упакован багаж, как вдруг 15 июля пришла почта от князя-кесаря с известием о стрелецком бунте. Написано оно было до подавления бунта, точнее, в тот самый день, когда стрельцов под стенами Ново-Иерусалимского монастыря разбили, рассеяли и повязали. Но Федор Ромодановский об этом еще не знал. Так что Петру, получившему сообщение о движении четырех стрелецких полков к столице, оставалось гадать, чем все кончилось: подавлен бунт или нет?

Царь, больше всего не любивший неизвестности и неопределенности, не стал мешкать. Планы были решительно перекроены: решено ехать не в Венецию, а назад, в Москву. Петр наскоро царапает ответ Ромодановскому: «Письмо твое, июня 17 день писанное, мне отдано, в котором ты пишешь, ваша милость, что семя Ивана Михайловича растет, в чем прошу быть вас крепких; а кроме сего ничем сей огонь угасить не мочно».

«Семя Ивана Михайловича» — это намек на Милославских. Царь еще не в курсе всех событий, но приговор им уже вынесен: Милославские причастны, в том нет сомнения. Причастны и прямо (он уже уверился и в виновности сестры Софьи), причастны и косвенно, некогда дав простор стрелецкому своеволию. Отсюда и призыв быть «крепким» — выкорчевывать «семя» бунта и непослушания самым беспощадным образом. Здесь с Петра слетает весь его европейский лоск. Он вновь превращается в заурядного самодержца, действующего согласно российской ментальности — лучше перегнуть, чем проявить слабость и непозволительное милосердие. Письмо заканчивалось известием о скором возвращении в страну: «Хотя зело жаль нынешнего полезного дела, однако сей ради причины будем к вам так, как [скоро] вы не чаете».

19 июля царь покинул Вену. Началась бешеная гонка с короткими остановками для смены лошадей. Даже спали в карете, благо дороги были не такие, как в России: там «штормило», здесь умеренно «покачивало». Передышку позволили себе лишь на четвертый день, не ведая, что в дороге разминулись с очередным посланцем князя-кесаря. У того в сумке лежала долгожданная грамотка с известием о разгроме мятежников. Так Петр и продолжал мчаться, страдая от неизвестности.

Грамотку Ромодановского вскрыл в Вене третий посол Возницын, оставленный для дальнейших переговоров. Он тотчас направил ее с нарочным вдогонку царю. Тот настиг государя только в Кракове. У Петра отлегло от сердца. Однако намерение вернуться в Москву не было оставлено. Единственное, что позволяет себе успокоившийся царь, — это заняться неотложными дипломатическими делами.

В городке Раве Русской царь наконец встречается с польским королем и саксонским курфюрстом Августом II. Петр еще не знал, что судьба крепко свяжет его с этим государем-бонвиваном с повадками эпикурейца, донжуана и мелкого проныры. В историю Август войдет с определениями Сильный и Красивый. И то и другое относилось к облику короля. Не уступавший силой Августу, Петр красотой похвастаться не мог. Зато в историю войдет как Великий. Впрочем, в конце лета 1698 года оба государя имели равные шансы перед будущим. Август II — сама галантность, обходителен, весел, ловок. Его породистое, грубо слепленное лицо сразу приковывало внимание — голубые глаза, густые брови, крупный нос. Угловатый Петр, хотя и пообтесавшийся в своем заграничном вояже, проигрывал королю по всем статьям. Спасали петровская естественность и увлеченность: за делом царь не особенно задумывался над тем, как он смотрится в сравнении с хозяином.

Петр обладал редким даром разбираться в людях. Но на этот раз интуиция подвела его. Истинную цену своего будущего союзника по Северной войне он поймет не сразу. В 1698 году, во время встречи, он попадет под обаяние Августа, невольно приписав ему то, чего на самом деле не было: — готовность держать слово и твердость воли. Четыре дня прошло в разговорах, пирах и смотре саксонских войск. Со стороны могло показаться, что два молодых монарха только веселятся. Однако наедине разговоры принимали деловой характер. Август по восшествии на польский престол публично поклялся вернуть короне Ригу и шведскую Ливонию. Петр, окончательно убедившийся в невозможности сохранить союз против Турции, также склонялся к борьбе со Швецией, решив добиваться выхода к морю на северо-западе. Таким образом, и у Августа, и у Петра оказывался общий противник. А что еще нужно для союза?

Беседы свои оба государя вели без свидетелей, так что о многом и современникам, и историкам приходилось лишь догадываться. Но, кажется, сошлись они быстро, заручившись заверениями в «крепкой дружбе». Бумаг во избежание преждевременной огласки они никаких не оставили. Петр был связан со Швецией «вечным миром». Обоих «томила» война с Турцией, которая, конечно, стала бы значительно упорнее в переговорах, если бы узнала про планы польского короля и московского царя. Наконец, Август в Речи Посполитой был хозяином номинальным, и ему еще предстояло заручиться поддержкой сейма, чтобы заговорить в Речи Посполитой вслух о войне с северным соседом. Расстались монархи, довольные друг другом. В знак дружбы они обменялись саблями, шляпами и кафтанами. То был редкий случай, когда чужая одежда оказалась впору царю и даже несколько широка в плечах.