Чтение онлайн

Причем это характерно не только для Гомера. Платон в"Федоне", описав предсмертную встречу Сократа с учениками, — замолкает. О дальнейшем мы знаем очень мало: Сократ, ещё живой, отворачивается от всех и как будто исчезает.

На закате античной истории Плутарх описывает смерть Катона Младшего: приняв решение покончить с собой, Катон читает платоновского"Федона", ищет меч, который спрятал от него сын, а друзья не в силах сдержать слез. Наконец уже на заре, сумев удалить их на несколько минут, Катон вонзает меч в живот и падает с кровати. На шум прибегают друзья. Видят, что умирающий лежит в луже крови с вывалившимися внутренностями, но ещё жив; врач пытается ему помочь, но, придя в себя, Катон отталкивает врача, разрывает зашитую рану и умирает. Картина эта опять-таки нарисована словно издалека. Что думает, что переживает Катон? Об этом — ни слова. Читатель видит свиток в его руках, меч, наконец, самого Катона, плавающего в луже крови.

Кое-что о психологии умирающего грека нам все-таки известно. Смертельно раненый Сарпедон скрипит зубами, раздирая пальцами окровавленную землю, и затем, словно бык, околевает со свирепым ревом. У Гомера в душе умирающего всегда закипает какая-то особенная злоба.

В"Илиаде"Гектор, сбираясь на бой с Ахиллом — его убьют, — сравнивается со змием, который, извиваясь, подкарауливает человека у пещеры — "трав ядовитых нажравшись и черной наполняся злобой". Патрокл, умирая, проклинает Гектора, предрекает ему скорую смерть. Сам Гектор, смертельно раненный Ахиллом, тоже умирает с проклятьями на устах. Позже злоба сменяется оцепенением — и тогда человек даже не умирает, а, скорее, исчезает — на поле боя остается труп; уже не человек, но вещь.

Роланд атакует Марсилия.

Миниатюра Лойзета Льеде (?), 1500, Париж

Нечто подобное происходит и со средневековым рыцарем. Герои"Песни о Роланде"расправляются с маврами так же безжалостно, как у Гомера убивают друг друга греки и троянцы. Более того, бароны Карла Великого воюют с язычниками и именно поэтому со своими врагами ведут себя как-то особенно жестоко, ибо им кажется, что, очищая землю от язычников, они делают благое дело.

Зная заповедь"не убий", они не относят её к язычникам. Жерен убивает Мальпримиса из Бригаля:"Щит лопнул, разлетелся на куски. Конец копья через доспех проник". Мальпримис падает, и сразу же"душой его завладевает сатана".

С таким же отношением к смерти язычника можно встретиться и в"Повести временных лет". Князь Глеб в Новгороде спрашивает у волхва, знает ли тот, что с ним будет сегодня. Волхв едва успевает ответить:"Великие чудеса сотворю"; князь тут же вынимает топор и разрубает им волхва."Так погиб он телом, а душою предался диаволу", — заключает свой рассказ летописец.

Не отличается от остальных героев"Песни о Роланде"и Оливье. Он, поняв, что умирает, стремится в последние минуты жизни поразить как можно больше сарацинов:"Крошит он врага и валит мертвеца на мертвеца". Затем Оливье зовет Роланда, но не на помощь, а с тем, чтобы он, именно как друг, побыл с ним в смертный час. Однако Оливье настолько возбужден, что и приблизившегося к нему Роланда принимает за врага и пытается убить. Тут все изменяется буквально в одно мгновенье: поняв, что он кинулся на друга, Оливье начинает плакать и, с любовью простившись с Роландом,"наземь лег он, в грехах, свершенных им, признался Богу". Сложив для молитвы руки и подняв их к небу,"он дрогнул и на траве во весь свой рост простерся; скончался граф и душу Богу отдал". Далее описывается, как Роланд плачет над телом друга. Но битва продолжается.

Турпин видит, что Роланду плохо, и спускается к ручью, чтобы дать ему напиться, хотя сам умирает и поэтому"стоит каждый шаг ему труда". Умирая,"покаялся в грехах свершенных он и обе руки к небесам простер, моля, чтоб в рай впустил его Господь".

Последним умирает Роланд — тоже с молитвой:"Да ниспошлёт прощение мне Бог, мне, кто грешил и в малом и в большом со дня, когда я был на свет рождён, по этот, для меня последний, бой".

Смерть в невероятно жестокой"Песни о Роланде"совершенно неожиданно начинает толковаться как просветление. Умирающий Роланд лежит под сосной, плачет как ребёнок и молится, вспоминая о милой Франции и о близких. Он уже не рыцарь, никого не щадивший в боях, но человек, неожиданно услышавший призыв Христа:"Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное"(Мф 18:3). И смерть — не nox perpetua, а прикосновение к вечному свету — lux perpetua, — который, как об этом говорится в латинской молитве,"сияет усопшим".

Французский медиевист Филипп Ариэс считал, что в Средние века дети воспринимались как уменьшенного размера взрослые: их одевали в одежду взрослых и во всем заставляли повторять и копировать поведение родителей. Психология ребенка до какого-то момента истории была человеку непонятна. Если Ариэс прав, то в"Песни о Роланде"впервые в истории европейской цивилизации осознается, что детскость есть христианская добродетель. Умирая, человек не исходит злобой, как это случалось с гомеровскими героями, не замыкается в себе, как Сократ или Катон, но обращается к Богу, как ребенок, и плачет не от досады, а по–детски.

Я берусь утверждать, что именно во времена"Песни о Роланде"античность сменяется Средневековьем и у людей появляется надежда из"крещеных язычников"стать христианами.

От музыки Древнего мира до нас не дошло ни одной мелодии. Греческие поэты VII-VI веков до н. э. все без исключения сочиняли музыку, но какую? Мы знаем только тексты, написанные для исполнения под эту музыку, и можем только предполагать, как она звучала.

Это касается и Египта, и Греции, и Палестины. До нас дошли изображения музыкальных инструментов: арфы, которую так любили египтяне, лиры, барбитона и кифары (без них невозможно представить себе историю Греции) и мицмора. Под аккомпанемент этого, похожего на небольшую арфу инструмента, звучали псалмы Давидовы.

Древняя история чем-то похожа на немой фильм. Сохранились фрески, рассказывающие о том, во что одевались египтяне или греки, как они танцевали, что ели и какой пользовались посудой. Сохранились их портреты и вещи, порою даже те мелочи, что украшают человеческий быт; нам известно и то, как хранили они косметические мази и что за щипцы использовались ими, чтобы выщипывать брови, но при этом из этих эпох до нас не дошло ни единого звука.

От евреев не сохранилось и этого. Верные заповеди «не сотвори себе кумира и никакого изображения» они не оставили нам ни рельефов, ни картин, ни статуй, ни тех рисунков на вазах, благодаря которым о жизни греков мы знаем буквально все. Есть только одна или две древнеегипетских фрески, на которых глазами египтян мы можем увидеть евреев той эпохи, но, главное, есть их тексты.

Настоящее море текстов. Сегодня ежедневно читаемых на всех континентах и в каждом приходском храме. Христианами всех конфессий. В переводах на все языки планеты, ибо это книги Ветхого Завета.

Мы знаем сегодня абсолютно все грамматические тонкости библейского иврита и ручаемся, что правильно понимаем всё, что касается их стилистики, но как они звучали…. Это остается неизвестным.

Неизвестным остается и то, как звучали тексты греческих и римских поэтов — героев самой немой киноленты в истории человечества.

И египтяне, и греки, и евреи сохранили для будущего тексты: это было невероятно трудно в условиях, когда не существовало книгопечатания и бумаги, а материал для письма стоил чудовищно дорого (все равно какой — мрамор, папирус, пергамент). Тексты эти были давно прочитаны и сегодня читаются великолепно. Даже в тех случаях, когда человечеством был их утрачен язык и ключ к чтению иероглифов — именно это произошло с египтянами. Теперь мы знаем о них абсолютно все, но только не то, как они звучали…