Чтение онлайн

— Говори как есть; все что знаешь — не волнуйся, если в чем-то сомневаешься, — приободрил я девушку.

— Летом это случилось. Прошлым. В начале лета. А точнее весной — в последние дни весны. Жена барона родила мальчика. Барон очень рад был — хоть и при наследнике уже, но сыновья лишними не бывают. Вот только жена его не обрадовалась — ходила, будто туча грозовая. И раньше змеей злобной была, а теперь будто водой святой ошпарили... ведьму... Запало мерзавке в голову, что не будь старшего сына, Мальрок унаследует ее отпрыск. Мешать ей старший сынок начал, вот и решила избавиться от него. Когда барон брал ее в жены, с ней слуга пришел, вороватый как все предгорцы, но терпели его — не хотелось под руку хозяйке попадаться из-за этого проходимца. Вот с помощью слуги она это и устроила. До того из замка нос не высовывала, если не на пир к соседям или другое увеселение, а тут зачастила: ни один выход барона со свитой не пропускала. Даже на охоты за ним ездила. А наследника своего барон с собой всюду брал, приучал к взрослой жизни, и на охоты, конечно, тоже. Вот на одной охоте все и случилось: пока взрослые оленем увлеклись, мальчик без присмотра остался, и... Гроза тогда сверкала, и когда его нашли, баронесса первая сказала, что молнией его ударило. Да только гроза стороной прошла, и гром рядом не гремел. Да и непохоже на молнию все было — голова проломлена, одежда сажей измазана, а на теле нет ожогов. Но тогда, в суматохе, не придали этому значения, а потом уже ни к чему все стало. Ведь это слуга баронессы ударил мальчика, и одежду его вымазал сажей, припасенной, чтобы видимость огня была. Старый Аван говорит, что когда с той охоты все в замок вернулись, у негодяя руки черные были. Может и приврал — он любил это делать, а может и нет — в той суете могли не обратить внимания. Какое кому дело до слуги чужого, если наследник при смерти? Вот так баронесса сделала свое черное дело, и под подозрение не попала.

— От баб одни беды вечно, — вздохнул Арисат.

— Не все такие как она! — тут же вскинулась Альра. — Ее никто у нас не любил — змея она скользкая, а не женщина! Если бы не договор с предгорцами, барон бы ее никогда не взял!

— Ладно тебе! Не ругайся! Прости. Никто тебя не хотел обидеть. Рассказывай: что там дальше было, — умоляюще произнес Дирбз.

Кинематограф здесь неизвестен, телевизор тоже, из развлечений только какие-то редко случающиеся балаганы с шутами, в талантах которых я сильно сомневаюсь. Неудивительно, что хороший рассказчик со свежей историей здесь на вес золота: вокруг костра уже толпа собралась, заключив нас в круг. Пусть завтра трудный день, пусть не выспятся, но послушать надо — когда еще такой случай выпадет.

А рассказывать Альра умела: голос четкий, выразительный — мельчайшие оттенки эмоций передает. Плюс декорации не подкачали: суровые мужчины не снявшие доспехи, с разнообразными смертоубийственными штуками; закопченная стена донжона; отблески костра на лицах; собаки лежат, тоже слушают будто люди, восхищенно вывалив языки; попугай устроился на оглобле, бормочет недовольно и постоянно потягивается, показывая, что смертельно хочет спать, и мы все ему смертельно надоели. И посреди всего этого девушка, столь огненно-рыжая, что даже ночной мрак не может это скрыть.

И десятки глаз, на нее уставившиеся.

Жаль камеры нет — такие кадры пропадают.

— Вот не надо перебивать, особенно если так глуп, что не понимаешь о чем говоришь, — красноречиво покосившись в сторону Арисата, Альра продолжила: — Наследник тогда не умер, но и живым уже не был. Лежал бледный, без памяти, и едва дышал. И сердце билось еле-еле. Лекарь сказал, что надеяться не на что — голову сильно повредило грозовым огнем. И еще сказал, что разума в наследнике не осталось больше, а раз так, то надо священника звать, чтобы оберегал тело до самого конца. Ведь все знают: где разум ослаб, или нет его, там Тьме раздолье, особенно если граница неподалеку. Священники у нас свои — церковников чужих в Межгорье не слишком уважали. Последний раз, когда миссионеры имперские пожаловали, их накормили-напоили, а потом посадили раздетыми на лошадей, намазав перед тем седла липкой смолой горного можжевельника, и отогнали всю черную братию к горловине. А уж как они дальше выбирались из такой неприятности, не знаю — может и не выбрался никто. Но хоть наших священников не очень признавали во внешнем мире, но дело свое они знали. Все понимали, что надо их приглашать, кроме барона. Но он обезумел будто — очень был привязан к мальчику. Да и тот хорошим был. Собой хорош, и умен — из него бы достойный правитель вышел, — вздохнув, Альра пояснила: — Такой приказ барона был — за один намек о священнике он свирепел. Брата своего велел закрыть в покоях, и стражу приставил, когда тот пытался на своем настоять. Помалкивать все начали — побаивались его гнева. Он в голову себе вбил, что не надо делать ничего, что с умирающими проделывать полагается — решил почему-то, что тогда сын выживет. Вместо священников лекарей и знахарей со всего Межгорья звать начал, и даже в Ортар послал за ними. Неучей и обманщиков среди них немало, но и хорошие случаются. Один из таких, осмотрев рану мальчика, открыл барону правду: не молния поразила его сына, а рука злодея. Тот будто прозрел — сразу вспомнил все несообразности, что тогда случились, и которым не придал значения, потому что не о том думал. А теперь в ярость впал, узнав о глупости своей: ведь воин не последний, и ран навидался — ведь без чужих слов мог понять, что произошло на самом деле. И так велика была его злость тогда, что кинжалом палец себе отрубил, чтобы болью обычной боль души заглушить. Лекарь тот от страха бежать решил, как такое увидел, но барон ему не позволил — при себе оставил. Он любил, когда ему служили понимающие люди.

— Правильно оставил, — согласился епископ. — Видимо это единственный лекарь был знающий, раз до него ни один не смог отличить след от удара дубинкой от следа молнии. Развелось шарлатанов...

— Да — знал он лекарское дело. Вот только не дубинкой мальчика ударили, а гирькой свинцовой на ремне. Кожей ее обшили в несколько слоев, чтобы кожу не рассекло. Это потом уже выяснилось, когда начал барон дознание производить. Гадюка его злой была, но глупой — не сумела все следы скрыть. Начали люди вспоминать, что да как тогда происходило, и по всему вышло, что при мальчике лишь она оставалась, и слуга ее — остальные оленем увлеклись. Всех тогда возле зверя видели, кроме них. Жену барон поначалу трогать не стал, а вот слугу чего жалеть — сволокли его в подвал пыточный. Там он недолго запирался — все-все рассказал. Ну тогда барон и жену следом отправил. Заковали ее в колодки, по соседству с тем, что от ее слуги осталось. Она, как увидела это, так сразу умолять начала о пощаде — понимала, что отпираться бессмысленно. Не помогли ей мольбы — так и сгнила там, со слугой своим. Если вы подвал не очистили, то найдете их тела в камере — мы их хоронить не стали. Не заслужили они человеческое погребение...

— Мы их сожгли — воняли очень, — пояснил Арисат. — Не знали же... Эх — надо было воронам отдать!..

— Они и при жизни вонючие были, — мстительно произнесла Альра. — В колодках призналась она, что мужу изменила со слугой своим, чтобы тот согласился на детоубийство пойти. Она там много чего наговорила, и словами сумела жизнь свою змеиную продлить. Сказала, что знает способ ребенка спасти. Старый способ — еще языческих времен. Времен самых первых людей — до Исхода которые здесь жили. Мало кто о нем знает, потому что инквизиторы таких знающих на кострах жечь любят. Но она знала — бабка знание древнее ей передала. Потому что бабка ее была самой настоящей ведьмой, а через нее и внучка ведьмой стала.

Слушатели, зароптав, начали креститься — поминать нечисть, пусть даже столь слабую, в темную пору не любили. Лишь межгорцы пренебрегли церковным ритуалом — они здесь столько навидались, что по таким пустякам уже не пугались. Я, разумеется, тоже не шевельнулся. Во-первых, атеист; во-вторых, не понимаю чего бояться — не наблюдаю даже признаков угрозы, если не считать зловещего тона, на который перешла Альра. Но местным, не тренированным на фильмах ужасов, и такой мелочи достаточно.

Девушка все тем же мрачным голосом продолжала:

— Ведьма сказала, что нужно провести ритуал. Древний ритуал, рожденный во времена, когда люди поклонялись темным богам, ветру, воде, идолам поганым, рунам тайным. Язычники, с которыми дрались наши предки после исхода — они знали то, что знать нельзя никому. Ведь всякий понимает, чем грозят их ритуалы, но только барон ни о чем уже не думал, кроме как о спасении ребенка. Мальчик был совсем плох: лицо заострилось, на череп стало походить; иссох весь; дышал все слабее и слабее. Его согревали две толстухи молодые, а жизнь в нем поддерживали бульоном куриным и вдували в рот муку с пудрой из виноградного сахара. Но ничем все это не помогало — жизнь из наследника вытекала капля за каплей. Я не знаю, что именно делали при том нечистом ритуале. Говорят, барон своими руками вырвал сердце из некрещеного младенца на проклятом алтаре. Может и так. Я не знаю. Не верю, что барон на такое способен был, но темный алтарь здесь и вправду есть. Эти холмы, что с севера окружают озеро, и эта долина — они древние очень: когда-то давно здесь жили язычники. Наши предки сумели их победить после долгой войны. Забрали себе эту хорошую землю, разрушили темный храм, но не смогли разрушить капище. Говорят, оно появилось еще до язычников — когда бог создавая мир, отвлекался, демоны добавляли разную мерзость, от себя уже. Людям такое не построить: уж очень там все огромное. Странное и страшное место: в грозу туда молнии все время бьют; а иногда, там появляются непонятные вещи и даже неведомые звери. На холме оно: круги из огромных камней, которые и сотней лошадей не вывернуть из земли. И алтари там есть: в центре большой, по окружностям маленькие. Бароны много раз пытались разрушить капище, но сил хватило лишь на несколько не самых огромных глыб — так и лежат они с тех пор на склоне. Но сила проклятого места от этого не уменьшилась — ее хватило для ритуала. И сын барона не умер.

— Он стал перерожденным? — заворожено произнес Тук.

— Да, — коротко ответила Альра. — Узнай об этом люди — убили бы сразу, не посмотрев, что это наследник барона... Но... Барон смог это скрыть: тайну знал лишь он и лекарь. Ну и жена его знала, вот только в подвале умирала она, в колодках — ей спину изорвали кнутом, и не давали воды. Барон умом тронулся, и ни с кем не разговаривал тогда, а лекаря из покоев мальчика не выпускали, и никому кроме него хода туда не было. Да и выходил он лишь под присмотром барона — тот следил, чтобы он ничего не разболтал. Мы считали, что мальчик по-прежнему сильно болен, и вот-вот умрет. Жалели барона, думали, что он обезумел от горя. А он и впрямь обезумел: глаза воспалились, покраснели, постарел сразу, ни с кем не хотел разговаривать и следы от слез вечно на щеках. Я думаю, он понимал, что произошло с сыном, и в нем, несмотря на безумие, боролись чувства отца, и чувства истинно верующего человека — хозяина своей земли. Он был хороший человек. Я думаю, вера в нем бы победила, дай ей время. Но времени не осталось. Хотя для перерожденных ранения головы опасны, но не для этого — наследник был необычным перерожденным. Очень сильным. Он быстро поднялся на ноги. Я не знаю, что происходило тогда в его покоях. Никто не знает. Знаю лишь, что в тот вечер, когда началось самое страшное, меня спасли Шобо и Ниф. В Межгорье любят держать при замках камнелюдов — у вас их называют горцами. Это не так: горцы обычные люди, а это не люди и не звери — камнелюды. Говорят, они здесь еще с тех времен, когда даже язычников не было. Их трудно приручить, но Шобо и Ниф попали к людям детенышами — барон купил их у предгорцев. Они любят детей — по-своему, но любят. Со мной и Альриком часто игрались, когда мы маленькими были. Их не надо бояться — они хоть и сильные, но добродушные и ленивые. А если зло и делают, то от послушания — приказание выполняя. Они очень послушны, если прирученные. Хотя иногда в спячку впадают, тогда уж приказывать бессмысленно. В Мальроке их держали вместо охранных псов — это очень престижно. Я никогда не слышала, как воют камнелюды, но в тот вечер услышала. Ниф и Шобо забились в угол и выли, глядя на донжон. Двери донжона были закрыты, и возле них не было охраны. И еще из него доносился непонятный шум. Я начала искать отца, чтобы рассказать о странном поведении камнелюдов. Но он нашел меня сам. Он был очень взволнован, и с ним были несколько воинов из дружины — в доспехах и с оружием. Он приказал мне уходить в деревню — там нам барон пожаловал два дома с арендаторами. С ним еще было несколько служанок и детей — он велел их забрать с собой. Еще сказал, чтобы я передала священнику, что он срочно нужен в замке. Велел передать ему дословно: "Плохо, что вас не позвали сразу". Я спросила: "Что происходит?", но он ничего не ответил. Сказал что-то про то, что надо тут кое-что срочно сделать. Ничего из его слов я не поняла — так и ушла. Больше я никогда не видела своего отца. Но его не видели и среди перерожденных. Я думаю, что он погиб, сражаясь с ними. Там, в донжоне, их, наверное, уже несколько появилось — зараза начала расползаться. Мертвым его тоже не видела... Говорят, трупы, которые были ни на что не годные, темные бросили в реку — их унесло в озеро.

— Это хорошо, что твой отец не опоганится, — утешил Дирбз. — Раз перерожденные выбросили его тело, значит он дрался как настоящий воин, и пал от многих ран. Они не берут сильно изрубленные тела, ты же знаешь.

— Да, знаю, — чуть ли не плача согласилась девушка.

Понимая, что Альру надо побыстрее отвлечь от тягостных воспоминаний, я поспешил перевести ее мысли на продолжение:

— Ты добралась до деревни? Рассказала священнику о просьбе отца?

— Да. Добралась. И рассказала. Священник, узнав о словах отца, побледнел и ушел сразу. Его я тоже больше никогда не видела. Мы провели ночь в деревне, не понимая, что происходит. Мне, конечно, не спалось, и я видела, как в замке загорелась угловая башня — она пылала до самого утра. Никто почему-то не тушил пожал. А перед рассветом пришел Альрик. С ним были Шобо и Ниф — на их шеях болтались обрывки цепей. От страха камнелюды разорвали железо, а стеной их не удержать. Альрик сказал, что они помогли ему выбраться из замка. Он сказал, что Мальрок пал — его захватили перерожденные, вышедшие из донжона. Тех, кто сопротивлялся, они убивали; остальных загоняли в конюшню. Он говорил, что они громко смеялись при этом. Ему удалось спрятаться под лестницей. Там его и нашли камнелюды — у них хороший нюх. Шобо и Ниф продолжали бояться и вели себя странно — увидев меня, потащили за собой, в сторону холма. Я вырывалась, но они опять хватали меня за руки и скулили при этом жалобно. Я подумала, что они не зря себя так странно ведут — предчувствиям этих верных сторожей следует верить. Сказала слугам и арендаторам, что надо уходить. Но никто не хотел меня слушать. Я начала кричать, угрожать им кинжалом, с которым никогда не расставалась. Меня поддержал Альрик, и мы сумели часть людей заставить пойти с нами. Едва отошли от деревни, как увидели, что со стороны замка скачут всадники. Их лошади двигались как-то странно, и камнелюды начали скулить еще сильнее. Мы решили спрятаться в саду, и правильно сделали: когда всадники ворвались в деревню, там раздались крики, и было видно, что кого-то бьют мечами. И смех доносился. Очень плохой смех. Не в радость такой. Когда всадники ушли из деревни, Альрик рискнул вернуться туда, но тут же прибежал обратно. Он был бледный и очень испуганный. Он сказал, что в деревне не осталось живых — всадники убили всех.

— Бежать надо было в холмы всем сразу. Эх... крестьяне лапотные, — вздохнул Арисат.

— Никто такого не ожидал, — заступилась за межгорцев Альра. — Мальрок самый сильный замок в долине, ему ничто не страшно. Говорят, когда пало побережье, демы его несколько месяцев в осаде держали: обстреливали из катапульт; насыпи делали; таран к башне подтащили. Да только ничего у них не вышло, и пришлось им осаду снимать. Да и нелегко в ту пору спасаться в холмах: лето только началось — ни грибов, ни ягод, ни оружия охотничьего. Мы там несколько дней скрывались, ели траву разную, корешки лопухов и ловушками птиц мелких ловили. Было так страшно, что даже костры не разводили — приходилось все есть сырым. Иногда к нам приходили другие спасшиеся, иногда мы сами их находили, когда спускались вниз, для разведки. Нет, в долину не выходили, но с краю виноградников наблюдали за перерожденными. Сперва мы надеялись, что они уйдут, затем помощь ждали. Еще мы заметили, что камнелюды очень нервничают когда приближаются перерожденные, и теперь не боялись перепутать тварей с обычным человеком. Поэтому нас становилось все больше и больше — мы не разбегались, как остальные, поодиночке: наоборот собирали людей вокруг себя. Однажды нашли раненного человека. Он был чужой, с другого берега озера пришел, на струге, с товарами, и умер вскоре, но успел рассказать плохое. Он говорил, что они не знали про падение Мальрока. Пришли мирно, к причалу, без оружия, и едва высадились, как на них напали. Его в драке столкнули в воду, потому и прожил дольше других — в суматохе сумел отплыть, а потом сил хватило добраться до леса.