Чтение онлайн

— Здешние ложки-вилки и ножи нарочно делают такими тяжёлыми, — заговорил он. И вдруг спросил: — Знаешь почему? Чтобы пассажирам, которые норовят прихватить что-нибудь с собой из вагона, не пришло в голову красть столовое серебро… Итак, ковбой, что ты желаешь на завтрак?

Я заглянул в меню.

— Наверно… манную кашу.

Дешевле манной каши в этом меню ничего не было. А у меня имелся только один доллар — папин доллар, присланный на Рождество. Но меня терзал такой голод, что я мог съесть кашу вместе с тарелкой.

Голландец поморщился.

— Неужели ты любишь манную кашу?

— Терпеть не могу. Но тётя Кармен заставляет. Каждое утро. Не отвертишься.

Я вынул из кошелька помятый доллар, разгладил и положил на край стола.

Голландец заказал ветчину и пресные вафли. Это такие оладьи из вафельницы. Заказал для нас обоих! Такой роскошью у тёти Кармен даже не пахло.

— Спрячь свой доллар, — велел Голландец. — Я угощаю.

— Знаешь, ты так похож на киноактёра, — восхищённо сказал я. — Прямо не верится, что я сижу рядом и запросто с тобой разговариваю.

— Вряд ли меня возьмут в Голливуд, ковбой. Скорее всего, они скажут: «Гуляй, братец, отсюда. Ты не нашего поля ягода. Возвращайся на Средний Запад». — Он передал мне газетный вкладыш с комиксами.

Официант принёс еду. Я расправился с оладьями и ветчиной в мгновение ока — как голодный иммигрант из далёких стран. Помню, так — всё подряд, что давали, — ел мальчик из Армении, сидевший возле ящика для подаяний на ступенях церкви Пресвятой Святой Девы Марии Скорбящей у нас в Кейро.

Голландец оставил себе спортивный блок, а остальную часть газеты отложил — первой страницей вверх. И я тут же увидел на ней кричащий заголовок. И собственную фотографию! Придвинув газету, я прочитал всё, с начала до конца.

Мистер Эплгейт погиб! Не может быть! Это какая-то ошибка!

Где, интересно, они раздобыли мою школьную фотографию? Рубашка в клетку, застёгнутая доверху, улыбка до ушей, россыпь веснушек, вихор надо лбом. Ну и рожа! Хорошо бы Голландец не узнал.

Он посмотрел на меня поверх газеты. Читал? Не читал? Читал — не читал?

— Эй, друг, ты себя нормально чувствуешь? Уж прости, но видок у тебя какой-то кривой.

— Разве?

— Оскар, послушай, я много лет работаю спасателем — все годы, что учусь в колледже. Спас кучу утопающих. У тебя лицо такого цвета, будто ты выхлебал полбассейна.

— Я бы рассказал… Но ты не поверишь… — промямлил я.

— Если я, по-твоему, еду в Голливуд, то готов поверить даже в сказку, — сказал Голландец и допил кофе. — Рискни, расскажи.

Подошёл официант с кофейником и наполнил его чашку снова. Голландец заткнул салфетку за ворот и принялся за еду.

Я колебался. Я же о нём ничего не знаю. Совсем ничего. Он просто попутчик. Как говорит тётя Кармен, «первый встречный-поперечный». Зато папа говорит: «Если у человека крепкое рукопожатие и он смотрит тебе в глаза, ему обычно можно доверять. Только проверь, не политик ли он. С политиками надо держать ухо востро». Голландец всегда смотрит прямо, глаз не отводит. И руку мне крепко пожал, когда знакомился…

— А ты, случайно, не политик? — спросил я, следуя папиному совету.

— Упаси боже! [10] Ну же, Оскар. Рассказывай. Что с тобой случилось? Как ты попал в этот поезд?

Терять мне было нечего.

— Знаешь, наверно, я умер, — ответил я. — И попал на небеса.

Поезд накренился на повороте, и я придержал тарелку, чтобы она не сползла со стола. На тарелке ничего не было, я давно всё съел. Хм… Разве покойники едят оладьи? И ветчину? И вообще, мне всё ещё хочется есть. Может, я всё-таки не покойник?

Голландец полил свои оладьи сиропом из миниатюрного графинчика с надписью Линия «Рок-Айленд».

— Умер? В одиннадцать лет? — Он рассуждал серьезно и не требовал отправить меня в сумасшедший дом. — Оскар, я гарантирую, что ничего подобного с тобой не произошло. Ты вполне живой. Если, конечно, этот скорый поезд не идёт прямиком в рай. — Он указал вилкой за окно, и я перевёл взгляд на пролетающий мимо пейзаж.

Мы как раз проезжали станцию под названием «Ист-Либби». На платформе стоял фермер: руки в карманах широкого комбинезона, лицо морщинистое, потемневшее от солнца. Он смотрел куда-то вдаль, куда уходили рельсы. Возле его ног, на платформе, лежало старое запылённое седло. Миг — и фермер исчез. Остался в прошлом. Время и пространство, — вспомнил я. — Время и пространство — это единое целое.Как же зовут того профессора, который до этого додумался?

От основной дороги отделилась колея и убежала на север, через сухие зимние поля с редкими сломанными или согнутыми до земли стеблями кукурузы. Вдали темнела очередная силосная башня. М-да, что-то не похоже на рай.

— Одно я знаю точно, — сказал Голландец, отправив в рот немаленький кусок ветчины. — За окном Канзас, конкретно — городок Ист-Либби. Хороший городок, конечно, но до рая ему далеко.

Голландец вытер рот салфеткой и, подозвав официанта, заказал нам ещё по порции оладий с ветчиной.

— Надеюсь, у тебя интересная история, Оскар, — произнёс он. — Нам надо скоротать почти двое суток. Так что вперёд, рассказывай.

Я кивнул на газету. Голландец взял её в руки. Прочитав главную новость на первой странице, он присвистнул на весь ресторан. И принялся сличать меня с фотографией. То на фото взглянет, то на меня. Попеременно.

— Это правда? — наконец спросил он.

— Правда.

— Ничего себе сюжетец, Оскар! Ты сам-то в порядке?

— Вроде да. Но я ничего не помню. Помню только, что их было двое и вошли они очень тихо. Ударили сторожа, мистера Эплгейта, по голове. Мистер Эплгейт был моим лучшим другом! Он погиб! Это я виноват, что он погиб! Я забыл запереть дверь и включить сигнализацию! — Я всхлипнул. — Он погиб из-за меня… я так его любил…

— Погоди-ка, — сказал Голландец. — В чём ты, собственно, виноват? Кто в него стрелял? Ты?

— Нет.

— Послушай, они же пришли грабить банк. Заперто, не заперто — неважно. Они бы всё равно проникли внутрь. Тебе винить себя не в чем.