Чтение онлайн

Очутившись в подземелье, настолько тесном, что по нему нельзя было подвигаться иначе, как ползком, оба пленника, Силантий и Петр, не теряя времени, в глубоком мраке, ощупью поползли вперед. Проход, по которому они ползли, был, очевидно, не что иное, как русло иссякшего подземного потока, образовавшегося в давно минувшие века от тающих на вершинах снегов. Прихотливо извиваясь то вправо, то влево, проход этот в конце концов выходил в одну из пещер, висевших над обрывом реки Койсу. Достигнув ее, пленники перевели дух. Они были чрезвычайно измучены, но раньше чем отдохнуть, необходимо было осмотреться, пользуясь последними лучами солнца.

— Ах, чтоб тебе, — проворчал Силантий, подползши к краю пещеры и заглянув вниз, — как же отсюда спуститься?

Петр тоже поглядел и промолчал. Положение их было поистине трагично. Сейчас же от края пещеры шла отвесная гладкая стена сажени две вышиной, оканчивавшаяся площадкой. От этой площадки обрыв спускался уже не так круто и был усеян острыми камнями, цепляясь за которые можно было надеяться как-нибудь сползти вниз. Но как попасть на первую площадку? Днем еще можно было надеяться на удачу, граничащую с чудом, но ночью?.. Однако иного выхода не было.

— Ну что ж, Петр, — сказал Силантий после недолгого молчания, — попытаемся. Авось, Бог вынесет. Все равно умирать, что так, что иначе. По крайности если и умрем, то не под ножом проклятых нехристей.

— Это вы, Силантий Парамонович, правильно, — согласился Петр, — не сидеть же тут. Попробуем соскользнуть по стенке на площадку, коли ежели удержимся на ней, наше счастье, ну, а ежели…

— Не потрафим и промину ем ее, — докончил Силантий, — тогда так до самой реки и пронесет, как на салазках. Мне так думается, ни одной косточки в целости не останется. Измелет, как в жернове.

— А все же сказать надо спасибо нашему хозяину. Кабы не он, мы бы уж теперь оба без голов лежали.

Тем временем, пока в одном конце аула происходили все вышеописанные сцены, в другом гордый владыка Чечни и Дагестана, сидя одиноко в своей сакле, предавался невеселым думам.

Готовясь к отчаянному бою, Шамиль невольно стал припоминать, скольких храбрых и опытных наибов уже нет в живых. Как бы они пригодились теперь! А сколько погибнет в предстоящем штурме?

При этой мысли нечто похожее на жалость шевельнулось в сердце имама, но это не была жалость к будущим жертвам, обреченным на смерть, — их участь завидная, райские наслаждения ждут павших в бою, — нет, Шамиль если и жалел кого, то только одного себя. Смерть опытных, влиятельных сподвижников уменьшала шансы на успех в борьбе с гяурами. «Хорошо русским, — подумал Шамиль, — убьют у них одного офицера, на его место явится точно такой же. Погибнет один генерал — пришлют другого, и все они одинаково опытны, одинаково понимают войну. Говорят, их учат войне в школах. Хотелось бы мне знать, как можно выучить человека войне; я бы тогда всех мальчиков, сыновей беков, приказал учить, чтобы впоследствии каждый из них мог сделаться наибом, тогда пусть русские убивают их сколько хотят. Убьют одного наиба, я выставлю на них другого, а теперь? Теперь только старики и опытны, молодежь умеет лишь храбро рубиться и умирать во славу Аллаха. Если убьют, чего да не допустит Аллах, Ташав-хаджу, кем я заменю его? А Сурхая? Нет, только не Сурхая! — вслух воскликнул Шамиль и в охватившем его волнении поднял глаза к потолку. — Пресветлый Аллах, — в молитвенном экстазе зашептал Шамиль, — услышь молитву недостойного раба твоего имама Шамуила, не дай неверным истребить людей твоих, ослепи им очи и пошли им слабость на руки их, нагони страх на сердца их, пусть пули их сделаются безвреднее мух, а орудие хрупко, как пересохший камыш. Ты видишь сердце мое, лучезарный Аллах, как в книге читаешь мысли ума моего. Ты знаешь, я не боюсь смерти, я готов всегда умереть во славу твою, но для торжества мусульманства сохрани мою жизнь; если меня убьют, гяуры скоро овладеют Дагестаном. Кто противостоит им? О, пресветлый Аллах, неужели ты отвратишь лицо твое от сынов твоих и допустишь, чтобы там, где стоят теперь прославляющие славу твою мечети правоверных, гяуры воздвигли свои нечестивые капища? Нет, нет, этого не будет. Скорей горы разрушатся и обратятся в прах, чем русские завладеют Кавказом. Нет жертвы, которую мы не принесем во имя твое. Ты читаешь в душе моей, знаешь, как я люблю своего старшего сына Джамал-Едина, но пусть он погибнет искупительной жертвой, лишь даруй нам победу. Пусть умрет моя любимая жена Керимат, пусть погибнут все мои дети, но погуби гяуров. Пусть Ахульго станет их могилой».

Долго молился Шамиль. Впрочем, это не была молитва, а скорее беседа. Он говорил с Аллахом, как подданный говорит с своим царем. Иногда ему казалось, будто он слышит даже ответы Аллаха, он внимательно выслушивал их, униженно склоня голову, и затем или задавал новые вопросы, или почтительно возражал, доказывал.

Это был какой-то бред, галлюцинация, полубезумие, где действительность так тесно соприкасалась с миром фантазий, что никто бы не мог определить, где кончается одно и начинается другое. В этом полуболезненном умопомрачении крылся источник той нравственной силы, той безграничной власти, которую имел Шамиль над умом и душою мусульман Кавказа. Благодаря им ему удавалось в две-три беседы даже кровных своих врагов превращать в ярых последователей и возбуждать в них неистовый фанатизм. Так, например, гораздо позже, а именно в 1844 году, он сумел привлечь на свою сторону и сделать своим преданнейшим сподвижником хана Елисуйского Даниил-бека, генерала русской службы, испытанного друга России. Увлеченный Шамилем, Даниил-бек не только не задумался расстаться с генеральскими эполетами, бросить на добычу русским свой роскошный дворец, все свое ханство, но не остановился перед умерщвлением родной матери, которая, с ужасом узнав об измене сына и отданном им приказании прирезать всех находившихся при нем в его свите русских офицеров, прибежала умолять Даниил-бека опомниться и не слушать самозванного имама.

— Тебе ли, хану Елисуя, — говорила гордая старуха, — подчиниться и стать наибом у лезгинского пастуха? Среди пастухов елисуйских ханов много таких пастухов, как Шамуил; чем вознаградит он тебя за твои потери? Какое царство даст тебе за твой Елисуй, чем заменит важный сан, пожалованный тебе Белым Царем? Одумайся, сын мой!

Но Даниил-бек не только не спешил одуматься, но когда доведенная его упорством до отчаяния мать в гневе произнесла страшное по горским адатам проклятие — проклятие своим сосцам, вскормившим такого недостойного сына, Даниил-бек, ослепленный яростью, выхватил кинжал, обнажил груди матери и отрубил их, после чего приказал своим нукерам прирезать истекающую кровью последнюю ханшу Елисуя [26] .

Вот какое страшное, неотразимое влияние имел Шамиль, великий имам Чечни и Дагестана, на своих единоверцев.

Долго молился имам и, как это часто с ним случалось, вдруг сразу крепко заснул.

Всякий раз, когда он засыпал подобным образом, им завладевали странные сновидения. Иногда эти сновидения были пророческие и служили ему источником беседы с народом. Сам Шамиль не признавал этих снов за обыкновенные, он верил и умел уверить других, будто все виденное им — вполне реальные явления.

— Мой дух, — говорил он, — покинул тело, Аллах поднял его и показал ему вселенную, и видел я горы и города, видел аулы и людей в них. Аллах дал силу очам моим, и я мог зреть то, чего никто из живущих не видит. Я мысленным взором читал в душе людей, как мулла читает в книге, я видел и понимал самые сокровенные мысли их, и Аллах сказал мне…

Далее Шамиль рассказывал о беседе своей с Аллахом, и так реально, с такой твердой верой в истину своих слов, что никто из слушателей не допускал мысли, будто все это не что иное, как бред болезненно настроенной фантазии. В других случаях Шамиль описывал виденный им рай, красавиц гурий, живущих в нем, обстоятельно сообщал о цвете их прозрачных одежд, о тех сладострастных наслаждениях, коими пользуются праведники. Он называл даже имена самых красивых из них и воспроизводил разговор свой с ними, при этом касался таких подробностей, которых, по мнению его слушателей, нельзя знать иначе, как только видеть своими глазами. Если бы Шамиль лгал заведомо и сознательно, то он в конце концов запутался бы в своих выдумках и впал в противоречие, но он даже сомнения не допускал в реальности существования всего того, о чем рассказывал, и эта его уверенность настолько неотразимо действовала на суеверных слушателей, что им иногда самим представлялись странные, непонятные видения, которые были как бы продолжениями видений Шамиля.

Одно из таких реально-фантастических сновидений овладело Шамилем и на этот раз. Он заснул, и ему представилась странная и дикая картина.

Он увидел себя стоящим на высокой горе. Внизу, глубоко под ним, с грохотом и ревом текли две реки одна навстречу другой. Мутные, пенящиеся волны с бешенством сшибались между собой, но как только питающие их воды смешивались, они делались ярко-красными, алыми. Мало-помалу алый цвет распространялся все шире и шире, все дальше и дальше; наконец, обе реки стали почти совсем багровыми; по ним, как зайчики, то там, то тут бежали гребешки белой, как снег, пены. За рекой, как раз против себя, имам видел другой утес и на нем свою жену с младенцем на руках, рядом с нею его десятилетний сын, первенец Джамал-Един. Они протягивают к нему руки, зовут его. Шамиль хочет броситься в красную реку и плыть им на помощь, но в ту минуту, когда он уже достигает ее берега, красные волны с неистовым ревом яростно набегают на утес, смывают с него его жену с младенцем и уносят в своем течении из глаз имама. Только Джамал-Един стоит по-прежнему на том же месте. Черная туча медленно опускается над ним, все ниже и ниже. Вот она закутала голову мальчика, вот опустилась до пояса, надвинулась до колен, закутала всего.

— Джамал-Един, Джамал-Един! — в глубокой горести хочет воскликнуть Шамиль, но голос не повинуется ему. Проходит несколько томительных минут. Перед глазами Шамиля одна только мутно-багровая река и черная туча, словно гигантская бурка накрывшая его сына. Мало-помалу туча рассеивается, и Шамиль с изумлением видит своего Джамал-Едина, но не таким, каким он только что стоял там, маленьким, крепким мальчиком, но высоким юношей, бледным и печальным. Он смотрит на отца, медленно подымает руку и указывает ему на красную реку. Укоризной дышит лицо его, а бледные губы шепчут что-то, чего Шамиль никак не может расслышать за грохотом реки. Невольный страх овладевает душой имама; тем временем образ Джамал-Едина начинает блекнуть, тускнеть. Он делается как бы прозрачным, и вдруг на том месте, где он стоял, словно облачко закрутилось, закрутилось быстро-быстро и рассеялось, туманной дымкой поползло по реке. После этого багровые волны стали темнеть, темнеть и скоро из алых обратились в черные. Точно жидкая смола течет внизу. Вскоре сквозь их черноту начинают пробиваться белые полоски, с каждой минутой полоски эти делаются все шире и шире, и по мере их расширения волны начинают бежать все тише и тише. Из жидких они становятся твердыми, блестящими. Мириады искр сверкают на них, переливаясь всеми цветами радуги…