Чтение онлайн

– Доченька! Доченька!

Я слышу в толпе перешептывания. Звучат и отдельные голоса:

– Кого это она нашла?

Толпа придвигается ближе.

– Дочку. Дочь.

Потом мужской голос:

– Что она с собой сделала?

– Ее бросил возлюбленный, и она умерла.

Видение было явственным, как ночной кошмар. Я с силой затрясла головой, чтобы его прогнать. Старик понимающе спросил:

– Вы что-нибудь видели?

Я тяжело дышала. Что это было? Галлюцинация, сон? Меня затошнило. Он усмехнулся:

– Здесь заколдованное место. Каждый здесь видит что-то свое. Страшное свое, чего большинство боится.

– Вы тоже здесь что-то видите? – Я еще не могла прийти в себя.

– Одно и то же. Уже много лет. Всегда ненавижу это смотреть. Это страшно. Но когда не прихожу сюда долго, я тоскую.

– Расскажите мне, что вы видите. – Мне вдруг ужасно захотелось это узнать. В жизни не бывает случайных встреч, и если мне довелось здесь увидеть этого старика…

Я решила выспросить его до конца.

– Вы хотите знать, что я вижу, мадемуазель… – Он закрыл лицо сухими ладонями, опершись о колени локтями. Его палка упала на землю, но я не торопилась ее поднимать – боялась спугнуть. Я едва слышала его голос: – Я вижу прекрасный весенний день. Я молод и красив, мне двадцать лет. У меня есть семья – отец и мать. Брат и сестра, они меня моложе. Мы живем в небольшой квартирке на холме. Сейчас там живут состоятельные люди, а тогда, в войну, там толклись бедняки, проститутки, небогатые клерки, артисты. Художников тоже было хоть отбавляй. Немцы не особенно к нам туда лезли. Зимой, если шел дождь, на брусчатке становилось очень скользко. Им было не проехать туда на машине.

Я изумилась:

– Вы помните немцев?

Старик гордо выпрямил спину и посмотрел на меня с достоинством:

– Мадемуазель. Если в сорок третьем году мне было двадцать лет, следовательно, я родился в одна тысяча девятьсот двадцатом году.

– Вы замечательно выглядите, – ляпнула я, хотя, вероятно, это звучало очень глупо. Но старик принял мой комплимент:

– Правда? Не врете?

– Истинная правда, – заверила его я.

– Вам воздастся, – покровительственно махнул он рукой.

– А что же было дальше в вашем видении?

– Всегда одно и то же. – Губы его нервно дернулись. – Нечего есть, не на что жить. Отец работал в русской газете. Она, естественно, закрылась. У нас было много русских друзей. Из Харькова, из Петербурга, из Киева… Мы не успели уехать, как другие. Но если бы мы уехали, они все потом не отвернулись бы от меня.

– Кто они? – Я его совсем не понимала.

– Все! Все это чертово так называемое русское общество.

– От вас отвернулись русские?

Мне уже мерещились отряды Сопротивления, измена, предательство, Луи де Фюнес с компанией в старом фильме «Большая прогулка». Мне и в голову прийти не могло, что вот здесь, в современном Париже, кто-то еще может сидеть на скамейках и вспоминать годы оккупации. Для меня это было все равно что эпоха Ивана Грозного.

– Я ведь пошел служить в полицию.

– В немецкую? – ахнула я. Господи, боже мой, оказывается, передо мною живой полицай.

– Ну, что вы, – старик поморщился. – В Париже не было немецкой полиции. В Париже было гестапо, а полиция была своя, местная, французская.

– И вы сотрудничали с немцами?

– Никоим образом. Иначе после войны меня бы арестовали и посадили в тюрьму. Нет, моя дорогая, я не сотрудничал с немцами.

– Так что же тогда? – Я не могла его понять.

– Слушайте. Смотрите! – Он указал своей сморщенной лапкой куда-то вперед. – Я работал в полиции. Немцы, англичане, американцы – ворам и убийцам все равно. Какой бы ни был режим – вор встретит вас на улице и отберет кошелек. Ему хорошо – вам плохо. Так было и будет всегда.

Я слушала.

– В тот день, – продолжал старик, – я работал целые сутки. Я очень устал, но был доволен. Мы поймали банду воров. Негодяи, они воровали у людей кошельки. Человек зайдет выпить вина. Расслабится. Или дамские сумочки, ну, вы понимаете. У моей матери тоже однажды украли кошелек. И вот мы их поймали, и я как раз записывал все на бумагу. После этого их должны были отправить в тюрьму. Они были в чем-то похожи на нас, на сыщиков. Молодые, злые, наверное, тоже голодные. Разница была в том, что, если бы мы их не поймали, они бы пошли ужинать в ресторан, а мы, голодные, отправились бы домой. Но, к несчастью, мы их поймали. Мы бежали за ними по улицам. Взбирались на лестницы. Прыгали вниз – все было, как в кино… – Он замолчал.

– Но все-таки что же было дальше?

– Приехал офицер из гестапо. Он хорошо говорил по-французски. Спросил у меня, кого мы задержали. Я объяснил. К несчастью, один из этих воров украл бумажник и у кого-то из немецких офицеров. И сейчас этот бумажник лежал на моем столе в качестве доказательства.

– Сколько человек вы задержали? – спросил меня офицер.

– Пятерых, господин офицер, – ответил я.

– Я заберу их с собой, – сказал он, и тон его был такой, что я не посмел ему возразить. Я подумал, что, может быть, они хотят провести собственное расследование. Что-нибудь в таком духе…

Мне показалось, что я догадалась, что будет дальше.

– Они привезли арестованных вот сюда, – старик показал на то место, которым я любовалась полчаса назад. – К стене собора. Быстро зачитали обвинение на двух языках – по-немецки и по-французски и расстреляли здесь всех пятерых.

Мы долго молчали. Старик смотрел на стену, и я не сомневалась, что он снова видит эту картину.

– Печально, – сказала я наконец. – Но при чем здесь вы? Не вы же их расстреливали?

Старик помедлил с минуту, потом посмотрел на меня.

– Французы меня ни в чем и не обвинили. Но русские, все, кого я знал и кому стала известна эта история, отвернулись от меня. Моя невеста, русская, из Москвы, не захотела за меня выйти. И даже спустя много лет они не хотели со мной разговаривать.

– Всю жизнь? – Это не укладывалось у меня в голове.

– Да, всю жизнь.

– Но ведь вы были ни в чем перед ними не виноваты?

Он вздохнул и потер лоб.

– Не знаю, мадмуазель.

– И вы прожили свою жизнь, все время думая об этом?