Чтение онлайн

Днем прошел дождь, и все полевые дороги совсем раскисли. Двигаться по ним, преодолевать лощины и овраги было особенно тяжело. Наши машины с пушками на прицепе шли черепашьим ходом. Наконец выбрались на дорогу, от которой еще исходил легкий влажный пар.

Проскочив Жерновку, мы начали устанавливать пушки. Но пушка сержанта Пампейна до сих пор не появлялась даже на горизонте. В душу закралась тревога — уж не разбита ли? Пока батарейцы готовились к бою, я отправился на поиски пропавшей пушки. В обычный ЗИС-5 с надетыми на колеса цепями приказал посадить десять бойцов. По дороге нас обстрелял «мессер», сделав два захода. Но все обошлось благополучно, мы лишь выпачкались в грязи.

Километрах в трех-четырех от Жерновки нашему взору предстала такая картина: ЗИС-тягач оказался в грязи по самые оси, отцепленная пушка приведена в боевое положение, рядом с ней стоял наводчик Богатырев с двумя противотанковыми гранатами в руках, а весь расчет с остервенением пытался вытащить застрявшую машину.

Разбираться, что тут произошло, не было времени, и так все ясно. Приказал сержанту Пампейну вытаскивать застрявшую машину с помощью нашего ЗИСа, а сам отправился на разведку. Я опасался, что гитлеровцы начнут наступление, тогда нас прихлопнут в этой трясине, как навозных жуков. Пройдя не более сотни метров от дороги, наткнулся на окопы. Здесь, видимо, вчера шел тяжелый бой. Вокруг разбросаны солдатские каски, противогазы, винтовки и патроны. В окопах — трупы погибших солдат. В ходе поспешного отступления наших частей их так и не успели похоронить. В воздухе стоял сладковато-приторный запах разлагающихся человеческих тел. На бруствере одного из окопов я увидел сложенный из расстрелянных гильз крест. Понял, что солдат, который защищал этот кусочек нашей земли, был верующим человеком. Чувствуя, что ему отсюда уже не выбраться, он вспомнил о боге.

Я уже говорил, что в ходе войны не раз приходилось наблюдать, как в критические минуты солдаты обращались к Всевышнему. Как ни сильна была в стране антирелигиозная пропаганда, какие бы репрессии ни обрушивались на людей, власти так и не сумели вытравить из человеческого сознания старые традиции. Невольно вспомнился Ленинградский фронт, бои под Мгой. Тогда моя батарея потеряла половину личного состава, все орудия и средства тяги. Оставшейся в живых ездовой первого орудия солдат Тимофеев, мой земляк, ленинградец, рассказывал, что выжил лишь потому, что молился Богу. Стрелял и молился. Мне тогда не хотелось разубеждать солдата: на войне каждый верит в свою звезду.

Я не знал, остался ли жив этот солдат, сражавшийся у Жерновки и выложивший крест из стреляных патронных гильз. И никто этого никогда не узнает.

Из задумчивости у этого страшного места меня вывел шум моторов. Тут я увидел, как несколько немецких танков подтягивались к дороге. За ними шла пехота. Все это происходило на расстоянии не более двух километров. Оставив свою наблюдательную позицию, я бегом помчался к машинам. Батарейцы уже вытащили из грязи застрявший ЗИС и цепляли к нему пушку. На ходу объясняю Пампейну: если сейчас не уберемся с этого места, немецкие танки расстреляют нас в мгновение ока.

Взревели моторы, и машины на бешеной скорости понеслись по дороге, разбрасывая налипшую грязь. Нам надо было проскочить открытое пространство и спрятаться за бугор. Наше спасение — в быстроте действий, скорости и… нахальстве. Став на подножку первой машины, я крикнул шоферу: «Выжимай из своей клячи все лошадиные силы!» Набрав приличную скорость, мы резко повернули за бугор, в складках местности было наше спасение. Но на подъеме немцы все же заметили нас и из танковых орудий выпустили несколько снарядов, которые разорвались позади. Оглядываюсь назад и вижу — второй ЗИС с подскакивающей на ухабах пушкой резво бежит следом за нами. Ну, слава Богу! Петляя по лощинам и оврагам, мы благополучно добрались до расположения своей батареи.

Несколько позже, когда батарея в полном составе готова была встретить огнем противника, я узнал, что же произошло с орудием Пампейна. Сержант, укладывая горкой снаряды, неторопливо рассказывал: «Оставшись на позиции, наше орудие почти в упор расстреливало немцев. Их цепь мы положили метрах в двухстах от пушки. Атака приостановилась. Воспользовавшись затишьем, быстро прицепили пушку к тягачу и стали уносить ноги. Впереди на дороге показалась большая лужа, объехать которую не было никакой возможности. В ней мы и застряли. Проклиная весь белый свет, пытались выбраться на сушу, но ни одна из попыток успеха не имела: машина все глубже уходила в зловонную жижу. При появлении противника решено было подорвать гранатами пушку и машину, самим же выбираться кто как может».

Только теперь я понял, почему наводчик Богатырев стоял у пушки с гранатами в руках. Это ему поручалась ответственная миссия. Хорошо, что вовремя подоспела наша помощь и моим батарейцам не пришлось уничтожать материальную часть своими руками.

Вот тут мои ребята и проявили так необходимую иногда взаимовыручку. Взаимовыручка и помощь стали законом не только в бою, но и в повседневной жизни. И это при том, что люди у меня на батарее были разные, в том числе и с подмоченной репутацией. Иными словами, осужденные за различные провинности.

Когда формировался дивизион, ко мне на батарею прислали человек десять осужденных. Штрафных батальонов тогда не было, и такой «контингент» направляли в обычные воинские части. Первый, с кем мне пришлось беседовать по «душам», был Богатырев. Уже не юноша, человек лет тридцати пяти, среднего роста, плотного телосложения, с загорелым сухощавым лицом, движениями спокойными и неторопливыми. Он смотрел на меня в упор темными, умными глазами. Одет был в офицерское обмундирование: танкистскую черную куртку, на петлицах которой оставались следы от трех кубарей, знаков различия политрука.

Поздоровались. На вопрос: «За что разжалован?» Богатырев, усмехнувшись, ответил: «Долго рассказывать, лейтенант». Время у меня было, и я решил выслушать подчиненного, к тому же обязан был это сделать. Тут мой батареец и открылся. Он проходил службу в танковой дивизии в должности комиссара батальона. На фронте с первых дней войны. Дивизия отступала от самой западной границы, ведя жестокие бои с противником. Потери в дивизии были огромные, из-за чего ее расформировали. Рядовых и сержантов распределили по другим частям, а офицерский состав и комиссаров отправили в резерв Красной армии. Так он попал в Горький. Ждал направления на фронт неделю, другую, месяц — не вызывают. Денег в карманах скопилось много, потратить негде. Вот и решил с дружком махнуть в Москву и кутнуть в каком-нибудь ресторане. Разумеется, все это было сделано без предупреждения начальства. А тут проверка, чего раньше ни разу не было. «ЧП» в части, доклады «наверх». Когда друзья возвратились в Горький, сразу попали под военный трибунал, который отвалил каждому по десятке лет тюрьмы. За каждый день гулянки дали по году заключения, с заменой отсидки в лагере — искуплением вины на фронте.

Бывший политрук понравился мне не только за откровенность, но и за стремление действительно искупить вину. Я поверил в него, назначил наводчиком орудия, заверив, что, если в ближайших боях он проявит себя с наилучшей стороны, то буду ходатайствовать перед командованием о снятии судимости и присвоении ему офицерского звания. И Богатырев доказал, на что был способен, сражался дай Бог каждому.

По моему ходатайству с батарейца-наводчика сняли судимость, присвоили звание младшего лейтенанта и назначили в моей батарее командиром огневого взвода. К сожалению, Богатырев вскоре погиб во время бомбежки.

Мне до слез было жалко этого человека: он был хороший офицером, да и порядочности ему не занимать. Еще до снятия судимости и присвоения офицерского звания он попросил разрешения побывать на наблюдательном пункте, чтобы посмотреть, как работают разведчики и как осуществляется ведение огня. Он словно предчувствовал, что будет командовать огневым взводом. Все, что наводчика интересовало, я показал и рассказал. Собираясь уходить с НП, Богатырев передал мне записку, написанную помощником командира взвода управления сержантом Селивановым. Записка адресовалась офицеру военной контрразведки (с мая 1943 года — СМЕРШ) старшему лейтенанту Рябкову. Под ней стояла подпись — «Черный». Почерк Селиванова я знал. Это был донос на меня. И хотя сержант о моих боевых качествах отзывался положительно, все же отметил, что я не сдержан, в порыве гнева пускаю в ход кулаки.