Чтение онлайн

глаза её на фотографии

пронзительные глаза, почти порнография.

Ничего не будет свято,

кроме совести твоей.

Нет, не простыни измяты,

просто надо быть смелей!

Ведь никто тебе не скажет:

«Как разделась, так лежи».

Рот твой сильно напомажен

и гвоздищи из груди.

Молча смотрит арлекино

на нескромный твой наряд:

дуло в плечи, дуло в спину.

– Нет, с такой опасно спать!

Будет Инна арлекином,

арлекиною сама:

дуло в плечи, дуло в спину

и усталый свой наряд

тихо снимет,

раскричится на бумагу и перо!

Подойдёт друг и поднимет

её тело всем назло!

Надо мне в большие города,

нужно мне туда, туда, туда,

где поэт поэту – друг и для меня;

где нет нефтяников, военных, рыбаков

и дядек с топорами – лесников;

где сумасшедшие художники живут,

а режиссёры нам не врут, не врут, не врут!

Надо мне туда, туда, туда,

где не ходят эти поезда,

пахнущие тамбуром в купе,

где метрополитен уже везде;

там умру я без своих морей,

без лесов, медведей, глухарей;

и воскресну, как поэт-звезда!

Люди, бросьте ваши поезда

и лесами засадите города,

а морями заливайте остова,

чтобы было мне комфортно и легко

там, где ждут меня давно, давно, давно.

Не жила я у вас нежилою,

не была бы я небылою,

не было б меня и не надо,

да разрослась в огороде рассада,

рассада вишнёвого сада.

А раз рассада пробилась,

значит и я прижилась,

прижилась я тут, вот и маюсь:

лежу не поднимаюсь.

И когда поднимусь, не знаю,

потому как встав, поломаю,

обломаю все ветки из сада,

подопру я ими рассаду:

расти, вырастай рассадушка,

буду тебе я матушка.

А что касаемо сада,

то нам чужих вишен не надо,

у нас лук, свёкла и морковка.

Берегись меня, родня, я мордовка!

Из печали рождалась печалька:

те года, эти… Не жалко!

Нет, я не спорю,

счастье есть, оно где-то летает:

улета-улета-улетает!

И оно меня не заденет,

а оденет, потом разденет

соседку Таню и Глашу

и нашу (не нашу) Машу.

А я сижу да скучаю:

зачем мне так много чаю,

почему я дурную кошку

разглядываю у окошка?

Ведь на этой и той планете

не рождались бы дети,

если б мамы не раздевались,

а потом одевались

и слёзы лили в подушку.

Господи, жить то как скучно!

Кто сказал,

что жить мне осталось недолго?

Ведь между рекой Енисеем и Волгой

океан твоей и моей мечты!

Я сегодня не там, где ты.

И завтра с тобой не буду.

Знаю одно, не забуду

вдаль уходящее небо

и то, как со мною ты не был.

Хоть и не было ничего в нашей жизни,

необычайным сюрпризом

улетает вдаль одиночество.

Какое, мой милый, отчество

у тебя в этом веке было?

Я за давностью лет забыла.

И кто сказал,

что жить мне осталось недолго?

Помню, не было Енисея и Волги…

Заболела я душой, захворала:

не пила, не ела, не писала,

а пошла гулять по белу свету:

где добро живёт, а где и нету.

Заглядывала я в больные души,

нашептала слов в чужие уши;

в оголтелые глаза глядела,

ничегошеньки я в них не разглядела:

кому рубль, кому два, а кому надо

дом, дворец и сад с златой оградой.

Посмотрела, плюнула на это дело

и на родину родную полетела.

А на родине лебёдушки да утки,

серые дома, пустые шутки.

Разболелась телом, расхворалась:

о несбыточном каком-то размечталась:

полетела б я душой до того света,

но писала письма. Жду ответа.

Вольная вольница

по полю гуляла,

вольная вольница

что смогла, украла:

дом сгорел, в чужой нежданна.

Гуляй нищенкой, Иванна!

Ивановна, Иванна

в жизнь твою незвана

голяком припёрлась,

мочалочкой обтёрлась,

развалилась и лежу:

много ль деток нарожу?

Рожу, нарожаю

и век весь не узнаю,

что такое вольница,

вольница-привольница —

то ли жизнь, то ли смерть,

и доколь её терпеть?

Смелая девочка, смелая

на белом свете жила,

смелая девочка, смелая

по острому лезвию шла.

Но шла так осторожно,

что понять было сложно:

боится упасть она что ли,

иль не в её это воли —

слезть с наточенного острия?

Шла безвольная я

по крайнему краю:

то ли болею, то ли не знаю,

что ждёт меня кто-то.

Кто ты, милый? Забота,

одна забота:

с высоты не свалиться.

Не упаду,