Чтение онлайн

— А зачем она в них? При отпуске и её дают.

— Да, это правда! К тому же редкий кибуцник не имеет в каком-либо государстве родственников и друзей. Я думаю, что нет другой страны, кроме советской, где жители не получали бы откуда-нибудь из заграницы посылок… Вот я грешный: зять у меня имеет сестру в Англии, двух дядей в Бельгийском Конго, одного в Уганде, а в Америке тоже одного родственника, по профессии маляра, но который помогает нам больше, чем все остальные, вместе взятые. Пойдешь на нашу почту, вся она завалена посылками Наш народ разбросан по всему земному шару, но больше всего нас в Америке и в России. Умерла матушка Россия…

О чём только мы не разговаривали. Кибуцник этот очень образован, кончил 2 университета, инженер по специальности, интересуется христианским учением и просил даже присылать ему православный журнал.

— Да, — закончив свою биографию, заключил он — а таких, как я — инженеров, техников, врачей, бухгалтеров, коммерсантов — по кибуцам очень много. Я работаю здесь бухгалтером и этим горжусь. Ведь мы, кибуцники, патриоты своей родины.

Я поинтересовался историческими местами Енгева.

В нашем районе, к сожалению, их нет, ответил кибуцник — это в Тивериаде и дальше. Там их много: Микдель, Капернаум, сама Тиверия.

Через час наш «тарантас» катил по направлению Тивериады. Опять по Каменному мосту, переехали Иордан, к городу, выстроенному в честь римского императора Тиверия, в садах которого некогда Саломея танцевала перед царем Иродом, за что потребовала голову Иоанна Крестителя.

Вскоре показался и город. Мало что сохранилось в нем с тех исторических времен. Каменная набережная, остатки базальтовых стен крепости, уже порядочно разрушенных.

Город Тивериада расположен и на самой горе, и на склоне её. Больших зданий нет, всё больше одноэтажные и двухэтажные. Многие из них построчены из базальтового камня. Здесь, как нигде, чуть ли не каждый дом — отель. До войны с арабами город был заселен исключительно арабами и от боев нисколько не пострадал. Жители-арабы ушли в Сирию. Город очень красив, но чистотой не отличается. Недалеко от озера небольшой красивый парк из вечнозеленых деревьев. Каменные скамеечки, клумбы цветов, причудливых и ярких, каких я не видел ни у себя на родине, ни в Европе. Остановились у парка. У Николая везде знакомые, чуть ли не пол-Израиля. Подошли к нам два гражданина в коротких штанах (здесь все ходят в коротких штанах, а особенно летом, — и старые и малые, и женщины и девушки).

— Ты что же, Никола, забрался сюда? — спросил один из мужчин, лет этак за 40 (в Израиле не принято именовать по имени-отчеству).

— Да что… вот на охоту едем!

— На чём же едете: на автобусе или на своем?.. Может, поменяемся? Вон видишь: стоит моя телега с ослом?

— Согласен, — отвечает Никола. — Только с условием.

— Это с каким же?

— Меняюсь на телегу с двумя ослами.

— Да где же я второго возьму?

— А про себя забыл? — улыбнулся Николай.

Местные жители никогда не обижаются на шутку, даже и острую. Евреи любят шутить, слушать анекдоты и подшучивать друг над другом.

— Вы куда же теперь отправляетесь? — снова спросил Николая его знакомый.

— Сначала в русский сад, потом в Миндаль, Капернаум и Хулу.

Через несколько минут мы снова мчимся вдоль гор по живописному берегу Геннисаретского озера.

— Знаешь, кто это был? — спросил Николай.

— Откуда же мне знать?

— После этой войны был он одним из руководителей английской репатриационной комиссии. Как-то рассказывал мне, что в то время он передал советам около 5000 русских, а через неделю ему стало известно, что около 2000 из них советы расстреляли. После этого он воспылал к советам ненавистью.

— А до этого? — спросил я.

— Чуть ли не коммунистом был…

Проезжаем купальню, потом мельницу, а за ней полицейскую береговую охрану, и через 15 минут против высокой крутой горы останавливаемся у калитки русского сада московской патриархии. Русский сад этот снял в аренду мой знакомый югослав, женатый на русской. Он сам, жена и древняя ветхозаветная старушка с открытым русским лицом, приветливым и милым, встретили нас радушно. Иван Григорьевич, так зовут арендатора, похож скорее на грека. После обычных расспросов, он ведет нас по саду, а жена его, Катя, лет на 20 его моложе, принимается вместе со старушкой-матерью готовить обед. У них дочери: одна учится в Назарете в закрытой школе, а другая, младшая, — в местной.

Русский сад действительно напомнил мне мою родную сторону. Три ветхих домика, готовы вот-вот свернуться на бок, русская летняя кухня, покрытая камнем.

В нескольких шагах от домиков блестит в игре небольших волн водная гладь, над которой кружатся чайки.

Геннисаретское озеро. Столетние эвкалипты вокруг домиков напоминают чуть наши плакучие ивы: ветки этих древних деревьев тоже клонятся к земле, а сад, весь заросший высокой травой, запущен по-нашему.

В саду апельсины, маслины, розы, за ними чахлая банановая роща. По всему саду разбросаны теплые источники, выложенные камнем из черного базальта. В одном из таких источников купалась, верно, Мария Магдалина. Он расположен, примерно, в 10 шагах от озера, и к нему не особенно-то легко добраться: сваленные громады эвкалиптов, колючки выше человеческого роста и большие камни преграждали к нему путь… Весь берег озера усеян мелким камнем, гладко обточенным прибоем.

Русский сад — одно из красивейших мест в Израиле, и недаром многие предприниматели предлагали советской духовной миссии сдать сад им в аренду. Они хотели открыть там дом отдыха и курорт: привести всё в порядок, построить отель с видом на озеро и выуживать прибыли.

Миссия не согласилась на это: боялась, как бы сад ее прилип к чужим рукам.

— Куда же вы направляетесь? — спросил нас Иван Григорьевич.

— В Хулу, — ответил Николай. А я добавил: — Мимоездом заедем в Микдаль, Капернаум и в ту арабскую деревню, которой, мне говорят, более 2000 лет. Конечно, арабов сейчас в ней нет: все утекли в Сирию.

Иван Григорьевич усмехнулся:

— Неужели ваша колымага выдержит этот путь?

— Ну вот, — ответил Николай, — во всем Израиле мой «кадилак» притча во языцех. Одни его называют фургоном, дядя Александр — тарантасом, а ты — колымагой. Дело здесь не в колымаге самой, а в шофере… Шофер водит машину, а не машина его. Другой на моей машине давно бы под откос свалился. Но дело не в этом, а главное: в безопасности. Где бы я машину ни оставлял, всегда целехонька. Никто не позарился утащить.

Иван Григорьевич жаловался на плохие дела: погиб урожай помидор, бананы чахнут, а от остального почти никакого дохода.

— Вот иногда в озерце рыбкой промышляю: то сазанчика, то сома… всё ж кое-какое подспорье. Еще хорошо, что миссия вошла в мое положение, не требует в срок арендной платы.

Нас пригласили к обеду. Подавали жареного сома, жареный картофель, колбасу, помидоры, бананы (они круглый год растут здесь), масло, появилась на столе и бутылка коньяку. На славу угостила нас хозяйка! Её чисто русское лицо, по которому можно было дать ей не больше 30 лет, сияло добродушием.

— Как в Сибири живем! — жаловалась она. — До Тиверии километров пять. Кругом одни, словно в ссылке какой. Да и ездить туда не к кому. Ведь мы недавно здесь, а то всё время в Назарете жили…

По просьбе хозяев решили дальше не спешить, а передохнуть в саду. Уж слишком манил он нас своим русским духом, а ветхозаветная старушка, мать жены Ивана Григорьевича, — своим воркующим приятным говорком. В ней, как нам казалось, едва-едва теплилась жизнь. И всё же она живо напомнила прошлое и тех далеких наших бабушек, при которых родина при всех недостатках своих жила свободно и неповторимо…