Чтение онлайн

Улучшить свое финансовое положение можно было также, получив повышенную стипендию. Необходимо было очередную экзаменационную сессию сдать только на одни пятерки. За все время учебы у меня в зачетке не было ни одной четверки, сплошные "отлично". Этот своеобразный рекорд тоже дался немалым трудом.

1948 год оказался богатым на нерядовые события. Первый день нового года вошел в историю как день отмены продуктовых карточек. Прямо не верилось, что можно вволю наесться хлеба. Зимние каникулы я провел в Минске. Как-то дядя сообщил, что в городе убили еврейского артиста. Подозрение пало на бывших полицаев, уже сняли с работы начальника городской милиции. Фамилию Михоэлс я слышал впервые. В "Известиях" появился некролог с малюсенькой фотографией. Оказывается, погибший - большая шишка, народный артист СССР. Разве я мог предугадать, какие события еще развернутся вокруг этого имени?

Величайшим событием того года я считал провозглашение независимости еврейского государства. Пусть на карте Израиль маленький и лоскутный, но если бы это случилось на десять лет раньше, это государство стало бы участником антигитлеровской коалиции со своей национальной армией, и гитлеровцы не пошли бы на искореняющий геноцид европейского еврейства. Ведь кроме евреев только цыгане, за которых тоже некому было заступиться, оказались в таком положении.

Дядя Макс переписывался со своим старшим братом Михаилом. С помощью американского дяди я связался с дедушкой, бабушкой и Иосифом в Израиле.

После окончания академии меня направили в совхоз "Виноградный" Пружанского района. Вокруг болота, до боли знакомые с детства. Но глухая местность меня не тяготила. Окружающие относились ко мне благосклонно. Казалось, моя национальность никого не интересует и все принимают меня за своего.

Еще в бытность студентом я проводил опыты по укоренению растений с применением недавно синтезированных стимуляторов роста. Результаты моих исследований были опубликованы во всесоюзном научно-производственном журнале, что считалось редким достижением для студента. Работа была на уровне кандидатской диссертации тех времен. Поэтому я решил поступить в заочную аспирантуру и обратился в академию за рекомендацией, хотя для заочной аспирантуры она была не обязательна. Полученный ответ гласил: "Ученый совет академии в выдаче рекомендации вам отказал". Было очень обидно: ведь члены совета помнили меня. Будучи в командировке, я встретил заведующего кафедрой плодоводства Александра Николаевича Ипатьева (в доме его деда расстреляли царскую семью, а его дядья по материнской линии были выдающиеся ученые - президент Академии наук СССР Сергей Иванович Вавилов и его брат Николай, сгноенный в сталинской тюрьме.) Александр Николаевич многие годы был моим лучшим наставником. Он и его супруга Нина Ивановна тепло принимали меня у себя дома. Ипатьев очень удивился, узнав, что мне отказали в рекомендации.

– Ведь я был на заседании ученого совета, - сказал он, - вашу фамилию даже не упоминали. Никто не был бы против вашей кандидатуры. Рекомендовали в аспирантуру выпускников, которые этого не заслужили.

В Академии наук БССР мне встретился сокурсник Алексей Книжников свежеиспеченный аспирант.

– Ты приехал насчет поступления в аспирантуру?
– спросил он.
– Это зависит от того, какой ты пишешься национальности.

– Ты ведь знаешь, что я - еврей.

– Так вот, евреев в аспирантуру не принимают.

Опять надвигается на евреев полоса невзгод. Говорили, что в Москве закрыли еврейский театр, арестованы некоторые артисты. В Минске в киосках исчезла литература на идише. В газетных фельетонах критиковали граждан с еврейскими именами и фамилиями. Антисемитизм в СССР чувствовался и раньше, но хотелось верить, что это только "пережитки капитализма".

13 января 1953 года. Сгущались ранние сумерки. Рабочие сгружали торф с саней и уезжали домой. Я задержался посчитать проведенную работу. Наконец, и мне пора домой. Выездной конь нетерпеливо натягивал вожжи.

На крыльце дома мне встретился сосед.

– Только что, - сказал он, - варшавское радио (местное население предпочитало слушать поляков) сообщило, что в Москве арестовали врачей, отравлявших руководителей СССР.

Назавтра оказалось, что раскрыта преступная группа кремлевских врачей-убийц, связанных с "известным еврейским буржуазным националистом" Михоэлсом. Странно получалось. Хорошо помню, что в некрологе по поводу смерти Михоэлса говорилось о больших заслугах этого общественного деятеля и народного артиста. Выходит, что на ниве еврейского буржуазного национализма он успешно трудился уже после смерти. Теперь во всеуслышанье произнесли слово "еврейский". В карикатуре Бориса Ефимова (еврея по папе и маме) крепкая советская рука схватила за воротник белого халата врача с характерным еврейским носом. Не нужно было обладать шибкой грамотностью, чтобы увидеть в этом деле антисемитскую провокацию похлеще дела Дрейфуса и Бейлиса. Почему же евреи, занимающие высокое положение в коммунистических партиях западных стран, не протестуют? Разве не видят, что на виду у всех творится новый кровавый навет!

В бывшем еврейском местечке Пружаны жила лишь одна молодая еврейская семья с четырехлетней девочкой. Он демобилизовался из армии. Она - с вытатуированным освенцимским номером. Вьюжным днем добрался я к ним узнать, что творится. Ведь они живут в городе и должны знать, что нас ожидает. А они лишь пожимали плечами и грустно улыбались. В моей альма-матер - БСХА заведовал кафедрой Израиль Шмерович Горфинкель. Ректор - друг детства Виктор Иванович Шемпель предупредил:

– В списке ты первый. Надо, чтобы у жены твоей под рукой были деньги.

А местное начальство уже действовало. В совхозе мне рассказали, что в соседнем местечке председатель райисполкома обвинил еврейку-врача, что она плохо лечила его сына. Ее довели до такого состояния, что она повесилась. Говорили, что в Бресте приготовлены вагоны для вывозки евреев в Сибирь. Если слухи о предстоящем выселении дошли до нашей глуши, значит, масштабы готовящейся акции действительно большие. У меня не было оснований сомневаться в этом. Не забылось, как в предвоенную ночь июня 1941 года арестовали и погрузили в вагоны семьи евреев - беженцев из Польши. У меня сложилось четкое представление о том, что нас ожидало. Выселение сопровождалось бы арестом многих мужчин. Кого расстреляли бы, кого загнали бы в сибирские лагеря. С меня достаточно было гетто. Сидеть сложа руки я не собирался. Надо исчезнуть хотя бы на полгода, а там видно будет. Вероятно, вскоре будет суд, а общественность поддержит последующие репрессии.

Оставалось несколько недель до Пурима. В 1942 году гитлеровский амалек устроил нам в Барановичах "пуримшпиль", расстреляв несколько тысяч евреев. Теперь краснознаменный амалек собирается устроить нам подобный "пуримшпиль" на виду у всех. Но рядом знакомые дикие родные места: отсижусь там до осени. Во время массовых арестов проводится повальная проверка документов в поездах, но через некоторое время, когда все успокоится, я смогу добраться в какую-нибудь глушь, зато останусь на воле.

На охоте я заметил в дальнем углу сенокоса среди разросшегося кустарника забытый стог сена. Пусть остается, за ним уже не приедут. В этом стогу устрою себе убежище.

Вечерами я сушил на плите сухари. Зарядил два десятка патронов, добыл еще пороху и дроби в запас. Вокруг было много зайцев и куропаток. Закупил в разных магазинах города спички, соли, чая, а на базаре - несколько килограммов сала. Приготовил разную посуду, несколько бутылок водки. Пищевые продукты уложил в большой алюминиевый чемодан или завернул в клеенчатую скатерть, чтобы к ним не добрались грызуны. Все это потом перевез в стог. Учитывая свой прежний опыт, я основательно приготовился к робинзонаде.

Хорошо запомнился последний перед исчезновением вечер танцев. Наш клуб посещала молодежь окрестных деревень и хуторов. Гармонисты наяривали польки, вальсы, оберки и краковяки вперемежку с танго и фокстротами. Парней было мало, и девушки танцевали друг с дружкой. Я танцевал с Кристиной хорошенькой стройной девушкой из дальних хуторов. Кружилась она легко, слегка прижимаясь ко мне, сквозь тонкую ткань чувствовалось ее сильное упругое тело. После танцев я провожал Кристину и ее подруг. По пути нас становилось все меньше, и, наконец мы остались с Кристиной вдвоем. Вдали показался ее дом, окруженный высокими тополями. Стояла тихая безветренная морозная ночь. Светила полная луна, снег искрился, переливаясь многоцветьем. Я хорошо видел ее раскрасневшееся на морозе милое лицо. При прощании девушка задержала мою руку и с решимостью, не замеченной раньше, сказала: