Чтение онлайн

Иоффе неоднократно был свидетелем почти ежедневных оживленных бесед Каплан «преимущественно со Спиридоновой, своей бывшей подругой из Сибири», в ходе которых «Ройд-Каплан горячо высказывалась за немедленный индивидуальный террор против большевистских вождей».

«Одна из таких особенно горячих бесед произошла накануне ранения Ленина…» – 29 августа. Во время прогулки к Иоффе подошел Ленин, и они около двух часов гуляли по двору Кремля в сопровождении двух конвоиров-латышей и беседовали. «Незадолго до ухода Ленина я заметил, – пишет Иоффе, – как Ройд-Каплан незаметно, как всегда, прошла через площадь к арке и из-за колонн внимательно смотрела за картиной «прогулки председателя Совнаркома со своим пленником при конвоирах». (Эту назидательную картину тут же сфотографировал один из солдат латышского охранного полка: одну фотографию купил Локкарт и поместил потом в английском журнале). После ухода Ленина я на галерее встретился с Ройд-Каплан, которая с бешено горящими глазами стала выражать мне свое возмущение по поводу того, что я так «миролюбиво долго беседовал» с Лениным, «Вашим палачом», и принял его руку, «обагренную Вашей и моей кровью»… «У меня руки чесались тут же его застрелить, но я пожалела Вас и вот этих несчастных рабов», – говорила она, указывая на мирно любовавшихся видом на Москву-реку латышей-конвоиров. Выразив еще раз свое недоумение по поводу того, что и правый с-р, и Спиридонова не одобряют теперь такого террора, Ройд-Каплан сказала: «Нет, Мария Александровна сама признается, что в дни ее июльского восстания убийство Ленина было бы целесообразным, а я нахожу, что лучше поздно, чем никогда… Увы, я теперь вне партии, как анархистов, так и с-р., но когда партия с-р не знала деления на правых и левых эсеров, а были только революционеры – они не задумывались снимать головы вот этим живым истуканам, – говорила она, ткнув ногой валявшуюся огромную бронзовую голову развинченной фигуры Александра II (памятник тогда снимался)… Они не задумывались убивать палачей и за это им теперь ставят памятники – указала она на место постановки [памятника] Каляеву. А теперь палачи бьют и правых и левых эсеров, а партии говорят не сопротивляться злу насилием, и среди них не находится старых революционеров, которые тряхнули бы стариной… На мой вопрос не потому ли именно она и хочет быть Шарлоттой Корде, она ничего не ответила. В это время проводили мимо нас с прогулки министров Протопопова и др. Впереди шел высокий тучный с сильно поднятым брюшком Хвостов. Указывая на него, Ройд-Каплан сказала – Я эту пузу не столько ненавижу, как ту лысину, кровавую руку которой Вы только что пожимали… Отвечая на мои замечания, она говорила: Я не Шарлотта Корде, но жить без действия надоело. Надо встряхнуть старых революционеров от спячки. В это время куранты Спасской башни заиграли Интернационал, но с перебоями, ибо часы тогда восстановлялись после октябрьского снаряда, и ноты царского гимна заменялись. После Интернационала часы заиграли похоронный марш, также с перебоями. Конвоиры подошли, чтобы увести меня в камеру… Ройд-Каплан, прощаясь, сказала: Вот видите, Интернационал они разбили и хоронят его, да и похоронить хорошо не могут. Нет, надо их похоронить основательно и тогда только Интернационал будет без перебоев»5.

Сразу возникают три вопроса. Реален ли меньшевик А.Н. Иоффе? Можно ли доверять его свидетельству? И чем собственно оно ценно?

Да, он, безусловно, реален. Он упоминается в ряде протоколов допросов в «Деле по обвинению Юргенсон Петра Андреевича и других – всего 24 человек» (Дело об убийстве Володарского в 1918 г.)6, как участник митинга на Обуховском заводе, на который ехал В.Володарский и где он (как и эсеры, выступавшие на митинге) сдерживал рабочих и матросов Минной дивизии, проявлявших агрессию к Зиновьеву и Луначарскому и провожая вместе с эсерами Зиновьева к автомобилю, принял его приглашение ехать вместе с ним. Вот как описывал эту ситуацию Григорий Алексеевич Еремеев, допрошенный сразу 20 июня и рисующий настроение на Обуховском заводе: «Я товарищ председателя управления Обуховским заводом. Член партии с. – революционеров, центра. …В 4 часа дня по новому времени был митинг, где выступали Зиновьев, Каплан (член Петроградского комитета ПСР В.Н.Капланю – К.М.), Гольгин (с Обухов[ского] зав[ода]) и к концу часа через 2 Ѕ – 3 Луначарский. В порядке дня был доклад Зиновьева. Затем был поставлен в порядок дня освобождение Кузьмина рабочего Обуховского завода, арестованного в Москве как делегата Обуховского завода и от уполномоченных от фабрик и заводов. Настроение на митинге было бурное. Володарского на митинге не ожидали, как и Луначарского. К концу митинга Зиновьев говорил частным образом, что ждут Луначарского, который действительно приехал. Луначарский ушел с собрания за час приблизительно до окончания. На митинге участвовало приблизительно около 3 тыс. человек, из которых не более 350 могли быть членами партии с.-р., ибо в нашей Обуховской организации больше не насчитывалось членов. В самый конец митинга на трибуне завязался спор между красноармейцем и матросом и вокруг них образовалась возбужденная группа людей – рабочих и матросов. Лев[ый] с.-р. Максимов просил меня все время быть около Зиновьева во избежание нежелательных эксцессов. Я проводил Зиновьева до автомобиля и хотел сесть с ним в машину, но там было и без меня много людей, почему я ехал на конке (выделено мной – К.М). С Зиновьевым поехал меньшевик Иоффе и др.»7.

И в заявлении председателя I отдела Народного суда Ивана Яковлевича Ермакова следователю Стельмакову, мы читаем: «Я присутствовал на митинге на Обуховском заводе, все время. По отношению матросов минной дивизии скажу следующее. Поведение приблизительно человек 15 было возбужденное, до того, что пришли на трибуну и угрожали расправиться с каким то красноармейцем, притом подозрительно посматривали на находящихся в то время на трибуне Зиновьева и Луначарского. Этих возбужденных матросов уговаривал Каплан, говоря «что это не хорошо и недопустимо, на что матросы были не довольны, что их уговаривают, говоря «пойдем, ну их к черту».

После, когда Луначарский пошел с митинга, матросы несколько человек выскочили и гнусно угрожали тов. Луначарскому расправиться на месте. Я и еще один тов. проводили из завода до автомобиля, где я заметил тех же 6 человек матросов, расхаживающих как будто чего-то ожидая.

Шофер заводил машину около пятнадцати минут и Луначарский уехал. После это я поспешил обратно на митинг, где был шум, тов. Зиновьеву в заключительной речи не давали говорить.

Я присутствовал, когда тов. Зиновьев приглашал довезти Каплан и Иофе на автомобиле. Иофе согласился, но Каплану Григ[орий] Еремеев сказал «Не стоит! Пойдем», в это время приехал член раб[очего] ком[итета] Сычев» 8.

Сам А.Н. Иоффе об этом вспоминал так: «В день этого убийства я и с.-р. Каплан выступали ораторами от наших партий тогда в разгар выборной кампании, на знаменитом митинге на Обуховском заводе против Зиновьева и Луначарского и при голосовании мы провели свою резолюцию большинством свыше 4000 голосов против 400 голосов. Ввиду явно и резко враждебного отношения всей подавляющей массы рабочих лично к Зиновьеву мы, опасаясь расправы с ним на дворе, ибо на трибуне уже произошла свалка между рабочими и матросами-большевиками – сочли своим долгом идти с ним из мастерской через два двора к воротам и нам с большим трудом удавалось удерживать толпу и поднятые кулаки. Когда Зиновьев садился в автомобиль, он из простой любезности или желая еще продлить такую охрану предложил мне и тов. Каплан сесть в автомобиль, так как мы очень спешили еще попасть на митинг в Яму и Адмиралтейский городок, то мы предложение приняли и сели в автомобиль на сиденьях против Зиновьева. Однако когда мы выехали за ворота, тов. Каплан позвали на митинг поблизости, и он вышел из автомобиля, я же остался и поехал. На следующий день в газетах появилась заметка, что я и тов. Каплан ехали в автомобиле с Зиновьевым и по дороге натолкнулись на теплый еще труп Володарского и там же по просьбе растерявшегося Зиновьева пытались организовать погоню и поиски. Прочитав эту заметку, Семенов-Васильев выразился приблизительно так: «Этого еще недоставало, чтобы Иоффе и Каплан поймали Сергеева там. Да попадись они мне, я бы их застрелил на месте, а Каплан[а] с большим удовольствием за то, что ездил с Зиновьевым и помогает ему искать революционеров для передачи их палачам… Жаль, что Зиновьев не подоспел на одну минутку раньше, и для него нашлись бы пуля и бомба. Это было так возможно, так близко». Вот что тогда говорил Семенов-Васильев… Ограничиваюсь только этими фактическими данными»9.

Поездка А.Н. Иоффе в автомобиле Зиновьева привела к большому скандалу в меньшевистской партии и способствовало краху его карьеры в ней.

И реальность А.Н. Иоффе и причины ареста и посадки под стражу в Кремль, а также причины его последующего отхода от политики становятся видны из письма ЦК РСДРП в ВЧК в конце июля 1918 г., в котором сообщалось: «Центральный Комитет РСДРП считает своим долгом указать Чрезвычайной Комиссии на абсолютную ложность появившегося в печати сообщения, будто член Ярославской организации нашей партии т. Иоффе принимал участие в аресте и расстреле советских работников в Ярославле во время захвата власти полковником Перхуровым и его штабом. … Сообщение это, повторенное в докладе агента Комиссии Евсеева, явно покоится на ложном доносе каких-то негодяев, что с очевидностью вытекает из ниже прилагаемой копии протокола заседания Ярославских к[омите]тов РСДРП и Бунда, в котором позиция и поведение т. Иоффе по отношению к местным событиям обрисовывается достаточно ясно.

Вместе с тем ЦК пользуется случаем заявить, что арестованный в Можайске Александр Иоффе ничего общего с членом нашей Ярославской организации не имеет и попытки Известий и Правды на основании полученных ими от Чрезвычайной Комиссии данных использовать арест Александра Иоффе для очередной травли нашей партии является покушением с негодными средствами. Александр Иоффе, никогда, кстати, не состоявший ни членом ЦИК, ни кандидатом, обратил на себя внимание ЦК партии и Петроградского к[омите]та рядом странных поступков, в частности, двусмысленным отношением с некоторыми представителями Советской власти, предоставившими ему льготы, необычные по отношению к членам такой заведомо «преступной» «контрреволюционной» партии, как Российская социал-демократическая рабочая партия. После того, как в момент убийства Володарского А. Иоффе оказался в автомобиле гражданина Зиновьева, ЦК вызвал А. Иоффе в Москву для объяснений и согласно предложению Петроградского к[омите]та объявил ему о назначении партийного расследования об его деятельности в настоящем и об его политическом прошлом и об отстранении его от всякой партийной работы впредь до того, как он не реабилитирует себя.

Обстоятельства, при которых ныне арестован А. Иоффе, показали, что партия не ошиблась, признав необходимым удалить его из своей среды»10.

Таким образом, можно констатировать, что А.Н. Иоффе – это Александр Иоффе и что власти, арестовав его в Можайске, перепутали его с неким ярославским меньшевиком Иоффе.

Безусловно, письмо 1922 г. Иоффе доверие внушает. Можно констатировать, что «петроградская» часть рассказа А.Н. Иоффе практически полностью подтверждается рядом показаний, содержащихся в деле об убийстве В. Володарского. Впрочем, имеются только две мелкие нестыковки. Первая, когда И.Я. Ермаков говорил о антибольшевистских настроениях матросов Минной дивизии, а А.Н. Иоффе о свалке между рабочими и матросами-большевиками» (что впрочем, легко объяснить наличием разно настроенных групп матросов). Вторая, когда Ермаков утверждает, что В.Н. Каплана отговорили сесть в автомобиль, а Иоффе, что он сел в него, но быстро вышел. Впрочем, как бы там ни было, можно констатировать, что это спасло партийную репутацию Каплана. Поневоле задумаешься, какое символическое и практическое значение порой имеют такие, на первый взгляд, несущественные поступки.

В целом, свидетельство А.Н. Иоффе о Ф.Е. Каплан ценно двумя вещами. Во-первых, до этого в нашем распоряжении были только протоколы ее допросов после ее ареста 30 августа (большую часть из которых она не подписала, что уже всерьез заставляет задуматься о степени их достоверности/искаженности), а сейчас мы получили (да еще из достоверного источника!) прямые слова Фанни Каплан, касающиеся ее настроений и мотивов покушения на Ленина. Впрочем, строго говоря, это вообще единственное свидетельство, которое передает прямую речь Ф.Е. Каплан, рисует ее образ, и образ этот вовсе не юродивой неудачницы, а пассионарной революционерки, апеллирующей к старым традициям и ценностям «тираноборства». И, наверное, вовсе не случайно, что Иоффе, передавая эту пассионарность, пафос и категоричность Каплан, сам, безусловно, не разделяя ее террористических устремлений, даже не пытается объяснить ее поступки ненормальностью и юродивостью.

И, во-вторых, оно еще раз свидетельствует о том, что Ф.Е. Каплан в тот момент была вне партий и организаций анархистов и эсеров. Собственно говоря, по этим двум причинам «Известия» и не опубликовали его мемуарную зарисовку. Иоффе делает крайне важный для нас вывод, совпадающий с результатами наших предшествующих исследований: «При таких обстоятельствах, когда на наших, так сказать, глазах назревало единоличное решение Ройд-Каплан, на свой собственный риск, по своей личной инициативе, при заведомо для нее отрицательном отношении к этому со стороны правых эсеров и левых эсеров – для нас было полной неожиданностью прочитать через несколько дней, как в правительственном сообщении, так и в статьях «Известий» и «Правды», ссылки на партию правых с-р и на то, что стрелявшая – правая эсерка… Но тогда, по условиям нашего заключения, огласить эти подробности было невозможно»11.

Мотивы написания этого письма А.Н. Иоффе в целом понятны. Правда есть вопрос и к Иоффе. Он объясняет, почему не мог написать об этом сразу после покушения, будучи под арестом, но он не объясняет, почему он не сделал это, оказавшись на свободе. Впрочем, можно предположить, что могло его толкнуть на этот шаг весной 1922 г., так как молчать для Иоффе об этом и дальше и во время процесса с.-р., где одно из ключевых обвинений построено как раз на фальсификации этого момента – безусловная потеря самоуважения, что очевидно, оказалось для него неприемлемым. К тому же в это время он уже находился в эмиграции, в Варшаве, и мог не бояться последствий. – Но, очевидно, среди мотивов присутствует, в том числе, и желание своего рода реабилитироваться в глазах бывших товарищей, а также внести свой посильный вклад в антибольшевистскую кампанию эсеров и меньшевиков, вокруг процесса с.-р.