Чтение онлайн

Тут-то я и осознал, что Старик оказался прав в своих подозрениях.

И, кажется, она тоже обо всем догадалась.

По плану мы должны были сняться с места еще до рассвета, чтобы избежать встречи с другими гостями стоянки, а потом сделать останову и обиходить жирафов. Но когда все уже было готово к отъезду, Рыжик точно сквозь землю провалилась.

— Не могу ее найти, — подбежав к прицепу, прошептал я, чтобы не разбудить остальных постояльцев. — Бабушка из семейства оки сказала, что Августа исчезла сразу же, как высохла одежда. Но сумку с камерой брать не стала. Даже не знаю, где теперь ее искать.

— Может, она передумала с нами ехать или решила дождаться «паккарда», — ответил Старик — тоже шепотом — и уселся на пассажирское кресло. — А может, нашла себе других помощников. Нечего ее в этом винить, правда же? Наверное, она не хочет, чтобы ее обнаружили. И лучше всего просто оставить ее в покое. — Он кивнул на прицеп. — Опусти крышу.

— Но мы не можем просто взять и уехать!

Старик высунул локоть в открытое окно, тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

— Я знаю одно, малец: ее тут нет, а нам пора ехать. Мы должны думать о красавцах.

И я тихо опустил крышу. Во мраке жирафов едва было видно. Потом я слез на землю, в последний раз окинул взглядом парковку, уселся за руль, и мы медленно двинулись в путь. Я то и дело оглядывался, пока стоянка не исчезла из виду. Мне не хотелось верить, что это и есть конец. Меня не покидало чувство, что здесь что-то не так, будто вчерашний день все никак не завершится, пускай в небе уже и забрезжила новая заря. Но одно я знал наверняка: как бы я ни всматривался в зеркало заднего вида, в нем уже никогда не появится зеленый «паккард».

На рассвете прямо посреди шоссе на нашем пути встретились три оврага — те самые, о которых предупреждал патрульный. Все три мы преодолели на первой скорости, причем мусора сюда вода принесла куда больше, чем на папину ферму. Рабочие уже расчистили дорожные полосы, но в выбоинах еще оставалась вода. Поэтому, пускай эта дорога и была асфальтированной, нервы мои были на пределе, пока мы преодолевали этот участок. У каждого оврага прицеп начинало трясти, а мне приходилось его выравнивать. Последний участок оказался самым сложным. Жирафов, не рискнувших высунуться наружу, бросало от одной стенки к другой, а искореженный пульман дрожал как банный лист.

— Может, нам остановку сделать? — спросил я Старика.

Он покачал головой:

— Нет уж, едем до конца.

Мы пересекли границу штата и наконец покинули пределы Техаса. Всего какая-нибудь миля — и мы уже ехали посреди невысоких, поросших кустарником холмов Нью-Мексико, штата, который, казалось, мечтал быть настоящей пустыней, но был еще к этому не готов. Солнце почти достигло зенита. Пришла пора подыскать местечко для остановки, чтобы осмотреть жирафов. Но я следил за дорогой только вполглаза, потому что все мысли мои занимала Рыжик. И наводнение. И ферма. Кажется, Старик разделял мое настроение, потому что в какой-то момент он поднял на меня взгляд и сказал:

— По-моему, мне уже пора услышать историю о том, что произошло на ферме твоего отца.

Я скользнул взглядом по юкке коротколистной, тянущей свои ветви к небесам. Переживания вновь поглотили меня, вот только на этот раз наводнение уже не придет мне на помощь.

Еще с самого побега к Казу я продумывал убедительную ложь, потому что боялся, что прошлое все равно меня настигнет, куда бы я ни бежал. Вот только после наводнения мне как никогда прежде хотелось остаться с жирафами, благополучно доставить их в Калифорнию — этого я желал даже больше, чем самому оказаться там. И я не знал, что поможет мне удержаться в водительском кресле: правда или ложь. Нельзя вечно влачить на своих плечах тяжкий груз; однажды придется его сбросить, особенно если тебе всего восемнадцать.

И потому я, глубоко вздохнув и покрепче вцепившись в руль, рассказал Старику всю правду.

— Мы собирались похоронить мою матушку, — начал я. — Только мы двое — отец и я, на церковном кладбище рядом с моей сестренкой.

На настоящие похороны денег не было, да и потом, на них все равно никто не пришел бы, ведь Аркадия давно опустела: кто-то тоже умер от пыли в легких, а кто-то сбежал вместе с владельцем местной хлопкоочистительной фабрики, который по совместительству выполнял роль проповедника в нашей церквушке. Когда матушка болела и ей день ото дня становилось хуже и хуже, я ждал, что мы вот-вот соберем вещи и тоже отправимся в путь, но этого не произошло.

Мы лишились всего. И это еще мягко сказано. А теперь только и оставалось, что проводить матушку в последний путь. Мы одели ее, как могли, и папа притащил из амбара сосновых досок, чтобы соорудить гроб. Фургон опять сломался, так что мы решили запрячь нашу старенькую кобылку и отвезти матушкино тело на кладбище на телеге. Положили в нее тело и самодельный гроб, надели свои лучшие наряды, в которых ходили на службу по воскресеньям, а потом папа пошел за кобылой.

Его так долго не было, что я отправился на поиски. Отца я нашел в дальнем углу амбара, рядом с кобылой. Кроме нее, животных у нас не осталось: в прошлый неурожайный год мы съели и поросят, и цыплят, а корова погибла после недавней пыльной бури.

Сперва мне показалось, что и лошадь уже мертва. Но, подойдя ближе, я заметил, что она глядит на меня своими большими, как яблоки, карими глазами. Меня замутило. Я понимал — ее дни сочтены, но сама она пока этого не осознает.

Тогда-то — и только тогда — я увидел в отцовских руках ружье. Он протянул его мне и приказал избавить кобылу от мук, потому что я, дескать, должен научиться принимать смерть как часть жизни, да и пора мне уже стать мужчиной. Сказал он это таким тоном, будто точно знал, что я его послушаюсь.

Но я не взял ружья. Глядя в огромные, перепуганные, полные страдания глаза лошади, я понимал, что должен его взять. Но осознавал, что не могу этого сделать. Мне не хватало духу. Ведь эта старая кобылка была единственным животным, которое я знал всю свою несчастную жизнь — с первого своего вздоха. А как только немного подрос и овладел речью, стал отдавать ей приказы, ухаживать за ней, вспахивать на ней поля. В тот миг я, помилуй меня Господь, понял, что она — единственное живое существо, которое я любил в этой жизни, если не считать матушки. И я никак не мог стать тем, кто отнимет у нее жизнь — ведь она так тесно переплетена с моей собственной. Даже «из милосердия», потому что это слово ничего для меня не значило. Мне большого труда стоило не прокричать это в лицо отцу, пускай я и знал, что он неуважения не потерпит — как-никак он задавал мне порку и за меньшее. Вот только в тот день меня ни капельки это не пугало. Плевать мне было и на его крики. Я застыл как вкопанный. А он ткнул меня ружьем под ребра, а потом еще и еще, пока я не взял его в руки.

«Ну давай же, сегодня все от тебя зависит», — сказал он. Я заметил у него во взгляде что-то странное — нет, не злость, не печаль и не панику, а какой-то холод, точно, когда не стало матушки, его мелочная, жалкая душа зачахла и погибла, а мне теперь предстояло узнать, что же от нее осталось.

«Задело!» — крикнул он.

Но я не мог.

Отец ушел в дом и вернулся с привезенным с войны трофейным пистолетом, заряжая его на ходу.

«Давай же! — Он щелкнул барабаном револьвера и, поигрывая оружием, подошел ко мне. — Действуй!»