Чтение онлайн

Мы стояли растерянные перед завалившейся палаткой, и вид был у нас, наверное, довольно смешной: заспанные, растрёпанные, один с ружьём, другой с топором, мы недоуменно смотрели по сторонам: то на порушенную палатку, то на освещённые луной кусты тальника, то на тёмный и таинственный лес на другом берегу, то искали на песке несуществующие следы исчезнувших злоумышленников.

Немного придя в себя, Борис нагнулся к палатке, осмотрел её, потом чертыхнулся, встал и сказал сердито:

— Это нам вперёд наука. Теперь, когда будешь ставить палатку на песке так близко от воды, забивай колышки поглубже, а то в другой раз мы так легко не отделаемся. Понял?

— Это-то я, Боря, сразу понял и учту в дальнейшем. А вот только одно я не понял: на кого ты орал «застрелю» и зачем с ружьём голышом выскочил?

— А зачем ты, Петя, топорик прихватил?

— Как — зачем? Чтобы укрепить вновь колышки покрепче!

Мы оба весело рассмеялись, укрепили палатку, но спать нам уже не хотелось.

ПОЧЕМУ Я НЕ ПОЮ

Я очень люблю петь. И раньше я всё время пел. Делал что-нибудь — пел, загорал на песочке — пел, сидел у костра — пел, плыл в лодке — пел. Даже когда ловил рыбу и то тихонько мурлыкал себе под нос. Только когда ел или спал, ну тогда, может, и не пел и не мурлыкал. Но теперь уж давно не пою. Правда, это не совсем так: я и сейчас пою, но только если около меня никого нет.

Да и пою я теперь не очень громко. Больше мурлыкаю.

А сколько я знаю разных песен, романсов, арий — не перечислить! И пел я их всегда с душой. И теперь я пою с душой, но только это бывает реже, так как много души в мурлыканье не вложишь.

Ведь у меня, наверное, есть способности к пению. Я легко усваиваю мотив и могу петь всё, что угодно. Могу петь и грустные народные песни, и трогательные романсы, и героические арии из известных опер. Да всё, что хотите!

Любовь к пению у меня с детства. Я был совсем ещё мальчиком, а уже пел и даже выступал на школьных вечерах. Несколько раз даже на левом клиросе в церкви певал. Тогда у меня был альт. Ну, а теперь, конечно, альта у меня нет, но зато я могу петь любую партию. Всё, что поёт Козловский, я пою; что пел Шаляпин — пою. Даже репертуар Вари Паниной и Христофоровой — и это пою. Вот только всегда мне не очень удавалось петь так, как пела Русланова. Не получается у меня так залихватски, как у неё!

И всё, что знаю, я раз по сто пел Борису за годы, которые мы вместе рыбачили. Он даже и не просил меня петь. Я всегда пел, а он слушал. Ему, видно, нравилось, что я пою. Он никогда не сказал, что у меня что-нибудь плохо получается.

Наоборот! Если я почему-либо надолго замолкал, он с беспокойством спрашивал меня:

— Тебе что, нездоровится? Заболел?

— Нет! А что?

— Да что-то ты замолчал. Спой-ка лучше!

Я, конечно, снова с удовольствием запевал.

А вот однажды сидели мы с ним как-то в Тамбове на вокзале, дожидались поезда на Москву. До поезда долго ещё было, и мы зашли в буфет пообедать.

Ну, закусили там, пообедали, сидим прохлаждаемся, вспоминаем Ворону, которую только что оставили. Строим планы уже на будущий год. И как-то, слово за слово, перешли на нашу давнюю дружбу, как у нас всё хорошо получается...

Вот Борис тут и скажи:

— Не могу я себе представить товарища по рыбалке лучше, чем ты. Наверное, такого другого нет. Вот только разве... есть у тебя один недостаток...

— Какой же, Боря? — спрашиваю я. — Скажи, пожалуйста... Я не обижусь.

— Да ничего! Людей без недостатков нет, а твой и совсем маленький!

— Нет, уж ты лучше скажи, а то я всё время об этом буду думать.

— Ну ладно, скажу: поёшь ты!.. Только, пожалуйста, не обижайся. Да я уже и привык к твоему пению.

Я сказал, что, конечно, не обижаюсь. Но с тех пор вот я и перестал петь на людях.

ДЖЕК-РЫБОЛОВ

На Вороне, в районе Инжавина, встретили мы старого охотника. Он словно сошёл с перовской картины «Охотники на привале», уселся с нами у костра и чуть не до самого утра рассказывал нам всякие истории, одна невероятнее другой. Он даже и лицом немного напоминал перовского героя. Вот послушайте, что он рассказал нам про свою собаку. Я постараюсь сохранить по возможности даже его своеобразные выражения.

— Была у меня собака ирландской породы. Сеттер называется. А по кличке Джек. Шерсть рыжая, длинная, блестящая! Красивая была собака! И на охоте хоть куда! Ведь вот сколько их я нагляделся в своей жизни, сколько разных собак у меня самого перебывало в руках, а другой такой, как Джек, не встречал! Только что не разговаривала. А ума у него было поболе, чем у другого охотника. Всем на удивление был мой Джек!

Ни одного охотника в округе не было, который не просил бы уступить ему Джека. Бо-о-льшие деньги мне за него давали, но я ни за какие тыщи не соглашался продать Джека. Один раз даже увели его у меня. Пропадал недели две, а потом всё же сбежал и дорогу домой нашёл. Золотая была собака!

Да что вам рассказывать о такой собаке! Вы оба не охотники, поэтому всё равно в охотничьих статях собак не разбираетесь. Да и не об этом речь сейчас. Я хочу рассказать вам о другом: Джек очень любил ловить рыбу. Что? Не верите? Жалко, умер караульский объездчик Иван Александрович, а то спросили бы у него! Это он увёл Джека.

Конечно, Джек не спиннингом ловил рыбу, не нахлыстом. Всё-таки животное, не человек же! А вот на поплавочную большой был любитель.

Бывало, только возьмёшь в руки удилище, Джек подбежит и глаз не спускает с тебя. Взмахнёшь удилищем, поплавок не успеет воды коснуться, а уж он провожает поплавок глазами и смотрит, куда тот упадёт. Если закинешь хорошо, Джек завиляет задом, сядет поудобнее и глаз не спускает с поплавка. А если случится как-нибудь нескладно забросить, ну, скажем, поплавок не встанет, так Джек сейчас же подаёт свой голос, словно выговаривает: «Наплыв, наплыв велик! Наплыв велик! Убавь! Убавь!» Ну, а уж если поплавком сильно шлёпнешь по воде или нечаянно концом удилища хлопнешь — беда! Засрамит! Так облает, что, бывало, стыдно станет.

Вот так раскинешь штук пять-шесть удочек, воткнёшь их слегка в землю или положишь на рогаточки и смело можешь отдыхать или отлучиться по своей надобности. Как только начнёт клевать, как только поплавок дрогнет, Джек сейчас же подаст голос. Моё дело тогда только подсекать да вытаскивать рыбу. Иной раз задремлешь где-нибудь в тенёчке — всё равно разбудит!

А однажды было так. Рыбачили мы с приятелем Мишей Валюгиным на Старой Вороне. Ещё с вечера пришли туда, чтобы на утренней зорьке половить. Развели, конечно, костёр, чайничек вскипятили, поели, попили... А пока суд да дело, за разговорами и не заметили, как короткая летняя ночь кончилась и начало светать. Миша взял свои удочки и решил пойти на мысок, где Старая Ворона выходит к Новой Вороне. А я остался. Уж очень мне нравилось это место, да и рыбы здесь я всегда много брал. Особенно щуки здесь здоровы были!

Но вот напасть! Часа два мы с Джеком сидели, а поймали всего только двух махоньких окуньков. Насадил я их обоих на жерлицы и поставил одну прямо с обрыва (это где сваи от старой мельницы остались), а другую раскинул в протоке, за кугой.

Уж солнышко поднялось высоко, а кроме двух окуньков — ни одной поклёвки! Поплавки хоть бы раз дрогнули. А что всего удивительнее — и щука не хотела брать! Рогульки жерлиц висели как мёртвые.

Пригрело меня солнышко, стал я носом клевать и заснул незаметно. Видно, так я крепко спал, что и не слыхал, как лаял Джек. Проснулся я оттого, что кто-то тыкал мне в лицо чем-то холодным. Открываю глаза — а это Джек. Стоит около меня, тычет мне в щёку своим носом, а в зубах леску жерличную держит. Вскочил это я, сон как рукой сняло. Вижу, жерлица вся размотана и морда у Джека дёргается.

Схватил я леску и чувствую, что на конце её сидит что-то основательное. Стал я выбирать леску — она и зачертила, и зачертила по воде! Здоровенную щуку выхватил. А Джек-то, Джек-то! И прыгает, и лает, и волчком крутится! Рад, что такую щуку поймал. Кило пять, а то и шесть в ней было!

ОТКУДА ПОШЛА СЛАВА О БОРИСЕ

Уже три-четыре года во время отпуска мы с Борисом плавали по Вороне, ловили спиннингом рыбу; нас хорошо знали мальчишки прибрежных селений, но смутно представляли себе колхозницы, и уж почти ничего не знали о нас колхозники. Все сведения о нас исчерпывались одной фразой: «Да катаются тут на лодке двое москвичей, жируют и рыбу удочкой с каким-то колесиком ловят». Вот и всё. А уж делать какую-то разницу между мною и Борисом — об этом и речи быть не могло. Мы оба были просто «два москвича».