Чтение онлайн

— Значит, нам достаточно держать в Сен-Прива силы, достаточные для парирования угрозы. Всего несколько батальонов. А остальные части, занимающие сейчас Сен-Прива держать в резерве, в некотором отдалении. Этим мы снизим потери от артиллерийского обстрела. Сейчас мои солдаты сидят на головах друг друга, заняв все дама, все сараи и даже чердаки. Представляя собой отличную мишень для снарядов. А стрелковый ровик, который мы успели выкопать, не самое надежное укрытие.

Вильё бросил на слушающего разговор гражданского убийственный взгляд. Будто тот лично нес ответственность за то, что в корпус не поступил шанцевый инструмент и отсутствовали саперы.

— А в случае необходимости я всегда смогу усилить оборонные позиции, — озвучил генерал последний довод в пользу своего предложения.

Канробер задумался. Совет был хорош. Но решение принимать ему, и нести ответ тоже ему.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Отдайте распоряжение.

Вильё откровенно обрадовался и, ободренный согласием маршала, внес еще одно предложение:

— Подполковник Шеварди предложил расположить батареи митральез прямо в селении, укрыв их до времени в сараях и даже домах.

— Шеварди? Это который Маркиз?

— Сегодня он продемонстрировал возможности митральез у Сен-Мари.

— И неплохо продемонстрировал, надо сказать, — согласился маршал. — Передайте ему митральезы из дивизии Тиксье. Шесть орудий больше, шесть меньше…

— Уже четыре митральезы, — уточнил адъютант. — Две повреждены вражеским огнем.

— Тем более! Возможно, Шеварди сможет найти им лучшее применение, чем гибнуть под прусскими снарядами. И может он нас сегодня еще раз удивит.

Канробер посмотрел на солнце. До заката оставалось около полутора часов.

*

Девяносто четвертый полк оставили прикрывать Сен-Прива с севера, со стороны Ронкура. Можно сказать, что они были на довольно спокойном направлении, откуда не ожидалось скорое появления врага. Саксонцы все продолжали, и продолжали свой анабазис флангового обхода, отдаляясь все дальше и дальше на север.

И, тем не менее, полк нес потери. Очень чувствительные потери.

Далекое уханье пушек, свист снарядом, грохот взрывов, после которых слышен оглушительный шум обрушившихся крыш и стен, крики раненных… И вновь уханье, свист… Раз за разом… Минуту за минутой. Целый час. Целый час нескончаемого ужаса и ожидания смерти.

Обстрел Москвы был страшен тем, что огонь многих батарей был сосредоточен на небольшом пространстве одной фермы. Зато в Сен-Прива было больше жертв, просто в силу простого правила: где больше солдат, там больше и убитых. Защитники Москвы стреляли в ответ и унесли немало жизней врагов. А в Сен-Прива не было возможности ответить, враги не атаковали, оставаясь вне досягаемости. И приходилось умирать, не сделав ни единого выстрела. И не известно, что страшнее.

Но солдат не выбирает место, где ему лечь в землю.

Роте капитана Леру в качестве места дислокации выпало северное кладбище. Что вызвало всплеск кладбищенского юмора среди солдат роты.

Было ли в Сен-Прива еще и южное, никто не знал. Но это почему-то называли северным.

— Вот же не повезло, — говорили все в начале, располагаясь среди могилок.

А потом, когда начался обстрел, заметили, что среди тех, кто вынужден был ждать атаки врага, устроившись среди надгробий, потери ниже, чем у соседей.

Кто-то сказал:

— Может здесь похоронен какой святой?

— Думай сам, что говоришь! Над могилами святых всегда сооружают храмы. К ним приходят паломники. Ты здесь где-то храм видишь? Вон один, святого Жоржа вроде, в центре деревеньки.

— Может неизвестный святой.

— Какой может быть неизвестный без чудес?

— А ты выгляни за забор! А сюда не залетело ни одного снаряда.

Впрочем, не было никакой мистики в том, что снаряды пока не залетали на кладбище. Одна лишь баллистика и геометрия. Но у солдат всегда свой взгляд на жизнь и смерть.

Вера в чудодейственную защищенность кладбища только усилилась, когда капитана Леру вызвали к командиру полка, и он был убит германским снарядом, едва отойдя на десяток шагов от кладбищенской ограды. Так и не узнав, что мог бы сегодня стать командиром батальона.

Место командира роты временно занял лейтенант Гренье. А Дюпон неожиданно для себя поднялся до взводного.

Солдаты погрустили минуту о хорошем командире. Гаспар Дюпон даже хлебнул чуток из фляги в память о покойном. А дальше занялись своими делами. А что тут говорить: сейчас Леру, а вскоре ты, или он, или я. Дело то обыденное.

Слишком много смертей. Слишком много крови, стонов и мучений. Слишком.

В какой то момент, страх, терзавший с утра всех и каждого, притупился, а то и вовсе исчез. Люди устали бояться и на время утратили чувство самосохранения. Сейчас солдат сейчас заботило, столько воды осталось во фляге и патронов в сумке. Но все могло измениться в одну минуту. Наступил момент, когда усталость от войны могла переполнить допустимую природой грань. И тогда плотина, воздвигнутая в разуме солдата дисциплиной, долгом, тщеславием и бог весть еще какими отвлеченными понятиями, позволяющими управлять солдатской массой в бою, могла рухнуть, превратив воинское подразделение в обезумевшую толпу. Это чутко уловил старый контрабандист, разрядив томительное ожидание новой атаки немудренной шуткой:

— Вы как хотите, парни, а мне на кладбище нравится! Тихо, спокойно, и снаряды не летают.

— Смотри, Гаспар, придет за тобой сюда Ганс[5]! — скаламбурил Пауль Монс из Страсбурга.

— Ну, придет, здесь и ляжет!

— Э нет! — возразил поляк Доминик. — Французские кладбища для французов!

— А я к святому Петру не тороплюсь! — отвечал Гаспар. — Пропущу бошей вперед!

— Эй, будущие покойнички! — раздалось из-за ограды. — Где мне найти капитана Леру?

— Если праведник, то увидитесь с ним в раю. Если грешник, придется подождать.

— Да я почти святой!

— Уж не Жорж ли? Мы его только недавно вспоминали.

— Будете смеяться, но именно Жорж, — проговорил неизвестный, что-то делая по ту сторону ограды.

— Ну-ка, глянем, как сейчас святые выглядят, — пробурчал Дюпон, направляясь к импровизированному проходу в тыл, пробитому заранее.

— Святой Арбогаст[6]! — внезапно отшатнулся от проема, опередивший его Монс.

Любопытному лотарингцу на какое-то мгновение показалось, что он видит упомянутого к вечеру Ганса Траппа. Хотя ни бороды, ни цепей, не мешка у стоящего перед оградой гвардейского сержанта-майора не наблюдалось. Зато от пришельца явно пахло порохом и серой, и рядом с ним стоял Конь Бледный. И было что-то во взгляде незнакомца пугающее, потустороннее. Это ощущение усиливалось странным, неподвижным, будто неживым, лицом незнакомца, наступающими сумерками и атмосферой кладбища, еще минуту назад мирной, а ныне мрачной и пугающей.