Чтение онлайн

На площадке у мечети стало совсем тихо, тлели во тьме, точно огоньки далекого, далекого города, угли раскиданного костра, ветерок разносил чудесный бодрящий запах арчовой смолы и дыма.

Спотыкаясь, Жаннат отступила от ужасного темного тела, распростертого на земле. «А все-таки спасибо доктору, научил меня стрелять». Эта простая мысль вдруг уняла дрожь в теле, вернула способность спокойно рассуждать. Чувство торжества поднялось в молодой женщине.

Бандит! Как он вел себя в кишлаке… хозяином, начальником, ханом. Как она могла жалеть о своем поступке, когда перед мечетью висит окоченевший труп Шо-Исмаила, сельского милиционера. Нет, она правильно поступила. Спасибо доктору за науку.

Запыхавшиеся, усталые, возвращались пастухи.

— Ушел! Лошадь украл, ускакал! — переговаривались они. — Наши ловят его…

— Братья и сестры! — крикнула Жаннат, когда снова запылал перед мечетью костер. — Вот он, изверг, лежит!

Она машинально ткнула револьвером в сторону, где лежал труп Самыга, и, хоть сердце ее опять дрогнуло, продолжала бодро и звонко:

— Дело сделано! Или мы в страхе опустим голову, погибнем в мучениях, или мы будем бороться, как призвал Ленин, и будем жить. Эй вы… идите в ущелье и сторожите дорогу. Мурад и Мирсаид, садитесь на коней и поезжайте в Душанбе к Красной Армии, расскажите, что у нас. Просите помощь. А вы все делайте так, как я скажу.

Сознательно ли, инстинктивно ли, но Жаннат не дала ни возможности, ни времени горцам раздумывать. Она распоряжалась властно, решительно. Возможно, именно то, что она приказала закопать труп Самыга, как падаль, без молитвы, подействовало на всех особенно сильно. Не дожидаясь рассвета, горцы перегородили ручей камнями, выкопали яму на обнажившемся дне и завалили многопудовыми валунами, а затем пустили воду.

А пока закапывали басмача, Жаннат при свете смоляных факелов проводила около виселицы траурный митинг, под вопли и стопы плакальщиц. Ее маленькая, но горячая речь о погибшем за всех них милиционере Шо-Исмаиле заставила сердца биться гневом, потому что Шо-Исмаил был курусайцем, а во всяком таком заброшенном в глухом ущелье селении все близки друг другу, все кровные родичи. И простые, избитые слова, риторические обороты, обыкновеннейшие, но страстно произнесенные лозунги из газет нашли путь к сердцам присутствующих и разбудили мстительные, воинственные чувства. Надолго или нет, но мужественный поступок слабой женщины, произнесенная ею речь при таинственном и торжественном свете факелов сняли с душ и сердец тяжесть страха.

Однако ночь событий, как ее прозвали горцы, не закончилась. Вопль «Мой сын! Мой сын!» снова поднял на ноги весь кишлак. Один из пастухов нес по освещенным предрассветным небом улочкам на руках трупик грудного ребенка. Пастух плакал и рыдал, как женщина.

— Злодей убил жену, убил сыночка… — кричал пастух.

Возвратясь после митинга домой, он обнаружил свою молодую жену заколотой ножом, а сына задушенным в люльке.

— Злодей Ибрагим! Это он! — рычала толпа.

Новые похороны состоялись тихим зимним утром.

Горцы дали торжественную клятву отомстить и стрелять в басмачей, если они придут в их ущелье, бросать в них с горы камни, убивать их дубинками, резать ножами, никогда больше не лизать пыль их следов.

Ибрагимбек бежал. Его так и не нашли.

Рассчитал он хитро. Ловко увернувшись из-под дубины Шакира Сами, он прыгнул босыми ногами в костер, мгновенно разметал его, расшвырял ошеломленных нукеров и кинулся полуголый в спасительную темноту. Грузный, огромный, он бежал очень быстро и ловко. Так бегал он в свое время, спасаясь от дехкан, у которых он крал лошадей. Он мчался по колючкам, комьям глины, петляя между юртами и хижинами, успевая внимательно прислушиваться к воплям и топоту ног.

Но как быстро он ни бежал, его преследователи, молодые, сильные, бежали быстрее.

Шум погони настигал, надвигался. За черными шапками юрт вспыхнуло зарево. Пастухи зажгли снопы колючки.

Пробегая мимо уединенно стоявшей юрты, Ибрагимбек метнулся в темный провал двери и затаился.

— Это ты, Фазиль? — прозвучал испуганный женский голос.

Одним прыжком кинулся Ибрагимбек в темный угол, навалился на теплое барахтающееся тело, за жал огромной ладонью рот и, выхватив нож, приставил его пониже левой груди женщины.

— Молчи… иначе смерть…

Преследователи бежали мимо юрты.

Человеческая фигура заслонила светлый прямоугольник двери.

— Эй, Джамаль, спишь?

— Спроси: «Что случилось?» — И Ибрагимбек кольнул ножом Джамаль.

— Что случилось? — спросила она дрожащим голосом.

— Спи… Ибрагима-вора поймали.

Фигура исчезла.

Несколько минут Ибрагимбек сидел неподвижно, все еще зажимая рот молодой женщине. Шум погони удалялся. Почти стих лай собак.

— Будешь кричать?

— Н-н-нет.

— Хорошо.

Одним движением бандит вонзил нож в тело по самую рукоятку, выдернул его и пополз к двери, не обращая внимания на хрипы жертвы.

Он уже подбирался к дверям. Высунул голову и, вдохнув полной грудью свежесть ночи, прислушался.

Пастухи ушли далеко. Они искали его в степи.

Он хотел выйти уже, но резкий звук, раздавшийся за его спиной, заставил его испуганно вздрогнуть. Плакал младенец, громко, отчаянно.

Ибрагимбек кинулся назад в юрту.

Плач ребенка оборвался.

Снова в дверях показался Ибрагимбек. Он быстро пошел вниз по тропинке, но тотчас остановился и засопел громко носом. Он принюхивался. Пахло навозом.

Где-то близко паслись кони. Нюх не обманул конокрада. Ползком он подобрался к табуну. Ему не понадобились седло и уздечка. Он прекрасно обходился без них.

Но топот коня звонко разносится в ночной степи.

Пастухи и нукеры бросились за одиноким всадником. Они гоняли его и на холмах, и в тугаях, и в реке, и в логах…

Поверявший копя, с лицом, иссеченным до крови колючкой, продрогший, со сломанным ребром и выбитыми зубами, Ибрагимбек долго метался, как раненый кабан, в кольце жестоких, упорных преследователей.

Но и на этот раз случай, счастье сопутствовали Ибрагимбеку. Всю ночь Абдусаттар Безносый с целой группой охотников искали командующего. Отчаявшись, они уже направлялись в Кок-Таш. И вот в придорожной яме они обнаружили окровавленного, покрытого грязью, в жалких лохмотьях курбаши.

Потрясения этой ночи оказались не по плечу и такой железной натуре, как Ибрагимбек. Он заболел. Лежал в кровати, смотрел воспаленными глазами на блестящие шишечки никелированной спинки и бредил. Но и в бреду он не подпускал никого к своему ложу. Едва кто-либо приближался к нему, больной вскакивал и кидался на человека. Он никого не узнавал.

— Баба! Девка! Меня опозорила. Мразь! — твердил он, уставившись в потолок.

С ехидством Абдусаттар Безносый поучительно изрекал:

— Не считай врага ничтожным. Я видел огромную гору из мелких камешков…

За эти слова Абдусаттар чуть не поплатился жизнью, потому что Ибрагимбек в припадке ярости вытащил из-под одеяла маузер и открыл стрельбу.

Из всей этой истории Ибрагимбек сделал вывод: он решил, что Абдусаттар — человек Энвера и что именно при помощи Абдусаттара зять халифа подстроил ему засаду у пастухов Курусая.