Чтение онлайн

И сегодня, когда он заговорил, голос его журчал и плескался, точно горный ручеёк. Сухорученко даже не сообразил сразу, что в словах этого чёртового провод­ника имеется «хреновника».

— Волей всевышнего, Сулеймана-эфенди расстре­ляли. Видно нехороший человек был.

У Сухорученко даже сердце, по его смачному вы­ражению, «хлобыстнуло». Хоть и не мало прошло с кабадианского рейда, а история с базарным вором или военкомом Термеза, «чёрт его разберет», нет-нет да всплывала в памяти, чтоб лягушки его залягали, этого эфенди. Не досмотрел тогда, по дороге из Кабадиана в Дюшамбе, за ним Сухорученко, сбежал турок, ловка­чом оказался. Ну и черт бы с ним. Но вот беда, не сдал тогда Сухорученко командованию письмо, которое об­наружилось у Сулеймана-эфенди и которое переводил ему на кабадианском базаре дервиш. Забыть комэск не забыл, но чего возиться с какой-то заупокойной мо­литвой. Тем не менее червячок сомнения грыз и грыз потом. Не во всём Сухорученко поступил правильно. А вдруг там не молитва, а что-нибудь другое? Вдруг дер­виш, переводя, обманул. Сухорученко невольно схватил­ся за нагрудный кармашек гимнастерки, где уже много месяцев намокало в поту и прело письмо, и подозрительно глянул на ухмыляющуюся рожу Хаджи Акбара.

— Больно ты палава жрёшь много, лопнешь... А насчёт того турка, ты к чему?..

— Я считал... те-те... я думал, вы его, командир, знали?

— Ты что? Меня на пушку взять хочешь?

Не нравились Сухорученко лукавые огоньки в глаз­ках-щёлочках Хаджи Акбара. И правильно, что не нра­вились. Покряхтев, Хаджи Акбар сказал:

— Плохой человек был турок Сулейман, подлец, вероотступник. Правильно его большевики того... те-те... Теперь других предателей ищут... у других допыты­ваются, кто ему помог сбежать.

— Э-э, — возмутился Сухорученко, — не на такого попали, — и неожиданно пропел:

«Не волнуй меня, Маруся,

Не волнуй, тебя прошу.

Я и так уж всю неделю

Разволнованный хожу!»

Почтительно выждав, когда командир закончит своё вокальное упражнение, Хаджи Акбар ухмыльнулся:

— Конечно, я вожак каравана, глупости... но они опасные люди, плохие люди! Играют... мало-мало, с инглизами, плохо играют. Человек, именующий себя Сеидом Музаффаром, совсем не Сеид... совсем не шейх... совсем не Музаффар.

— Ну тебя со всякими твоими попами. Короче да­вай!

— Он... инглиз.

— Ты откуда знаешь? — Сухорученко всем телом повернулся к собеседнику.

— Знаю, — прыщавое лицо Хаджи Акбара отражало скромное удовлетворение, он понимал, чем можно взять Сухорученко. — Лишь тот, кто обожжётся, знает силу огня. Я всё знаю, на то я и проводник доблестных красных аскеров... В кишлак человек приехал. Мало-мало упол­номоченный из Бухары. Всё рассказал. Мандат у него, есть арестовать Сеида Музаффара.

Мандат у уполномоченного оказался по форме. В нём было сказано:

«Именем революции тов. Амирджанов уполномачивается Назиратом Внутренних Дел и Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией немедленно арестовать и доставить в Бухару человека, именующе­го себя Сеидом Музаффаром».

Имелось в мандате обращение ко всем командирам воинских частей оказывать содействие уполномоченно­му Амирджанову в выполнении его ответственного опе­ративного задания.

Печать, подписи были в порядке.

— Экое падло этот ишан! — разволновался Сухору­ченко.

Хаджи Акбар и Амирджанов чуть заметно перегля­нулись.

— Очень опасный, очень хитрый, простым ножиком женский волос вдоль разрежет, — пробубнил толстяк.

— Льщу себя надеждой, что вы мне поможете, — за­говорил Амирджанов. — В назирате вы, товарищ Сухо­рученко, на хорошем счету. Вам можно доверять дело государственной важности.

Шкуру свою Сухорученко считал непробиваемой для лести, а тем более от Амирджанова. Про него ему бы­ло известно, что демобилизован он из особого отдела не совсем хорошо, но всё же слова его точно смазали ему всё внутри. Он шумно откашлялся, чтобы скрыть смущение, и громогласно осадил собеседника.

— Ну-ну!

Но Амирджанов с важностью продолжал:

— Позвольте быть откровенным. Ишан или человек, именующий себя ишаном, совсем не ишан. Этот чело­век... — Амирджанов многозначительно прищурил глаз­ки, — английский шпион, подосланный в Кабадиан вре­дить Красной Армии. Все басмачи — под его рукой. Получают от него винтовки, деньги.

Сухорученко вскочил.

— Дело вы подсудобили, мое почтение. Он крикнул в дверь:

— Седлать!

Снова Хаджи Акбар переглянулся с Амирджановым, но комэск ничего не заметил. Охотничье возбуж­дение трясло его.

— Вы собрались ехать? — спросил Амирджанов.

— Да, надо... Съезжу в комендатуру, к Пантелей­мону Кондратьевичу.

— Вы что, кошка, которую заставляют плясать для кого-то? — со смешком проговорил Хаджи Акбар, — Пантилимон далеко. Разве такой командир, как вы, сам не может поймать какого-то шакала-ишана? Давайте своих героев, ловить будем.

— Это ещё как? До Кабадиана сколько киселя хле­бать.

— Зачем Кабадиан? — проговорил Хаджи Акбар. — Сегодня собака Сеид Музаффар ночует в кишлаке Хазрет-баба в трех сангах отсюда. На рассвете выехал из Акмечети. К вечеру будет молиться на могиле Хазрета.

— Молиться, говоришь?

— Да! Видишь, командир, и плов ем, и дело знаю, — толстяк усмехнулся. И злая же это была усмешка, но Сухорученко опять ничего не заметил.

Что-что, а по части конского состава за эскадроном Сухорученко угнаться было трудно, и двадцать с лиш­ним верст до Хазрет-баба, что лежит среди лысых, сож­жённых пламенем солнца круглых холмов у вечно шумящего Кафирнигана, конники проскочили за какие-нибудь три часа. Селение Хазрет-баба оказалось кро­хотным: дувалы, клетушки, двор мечети, обсаженный урюковыми деревьями байский сад за высокой оградой, груда кирпичей — остатки какого-то надгробного соору­жения.

— Слезай, шут гороховый, приехали. Арестую я те­бя, — гаркнул Сухорученко, схватив за повод коня ишана Сеида Музаффара, как раз в тот самый момент, когда тот — запылённый, усталый — въехал по каме­нистой дороге в кишлак.

— Салям алейкум, командир! — поздоровался не­возмутимо Сеид Музаффар. — Забыть твоё лицо можно, а вот громыхание твоего голоса — никак...

— Ба, да это ты, языкатый монах... Переводчик чёр­тов! — воскликнул совершенно поражённый Сухоручен­ко, узнав в ишане кабадианском дервиша, переводив­шего ему письмо, найденное у Сулеймана-эфенди. — Попался. Теперь-то я узнаю, откуда ты по-русски зна­ешь, английская шкура. А ну, слазь!

Ишан кабадианский только расправил пальцами бо­роду, не торопясь, не теряя достоинства, слез с коня. Да и что мог он сделать, когда живая ограда из бой­цов обступила его и немногочисленных мюридов.

— Что бояться нам, у которых совесть чиста! — пробормотал он.

— Обыскать! — скомандовал Сухорученко. И тут же воскликнул: — Ага, и винтовочки-то британские, и ре­вольвер. Порядочек.

У схваченных отобрали оружие и повели их в сад местного бая. Подымаясь по каменным плитам к воро­там, Сеид Музаффар вдруг остановился. Он смотрел пронизывающе и страшно на Амирджанова, выдвинув­шегося из-за спины красноармейца.