Чтение онлайн

— Поэтично... Но кому вы хотите поставить памят­ник?

— «Глаза у неё цвета ночи», — сказал бы про неё поэт Шибаргани. Я говорю о бедной Жаннат…

— Камень? Надпись? Да она жива и здорова.

— Что-о? — больше Пётр Иванович не мог ничего сказать.

— Я говорил, что она аджина, — сказал Алаярбек Даниарбек, — что она даже из-под земли выйдет... из могилы! Ой-бой...

По рассказу Гриневича, после перестрелки на базаре в Курусае комэск Сухорученко доставил Жаннат на погранзаставу к Пантелеймону Кондратьевичу, а он переправил её на пароходе в Термез. Оттуда по путевке Центрального Комитета комсомола молодая женщина уехала в Москву учиться.

— А сколько ехать до Москвы? — спросил Алаярбек Даниарбек.

— Далеко, — сказал Гриневич, — три с половиной тысячи вёрст.

Алаярбек Даниарбек вздохнул.

— Надо приготовить кое-чего, Белка подкормить, новую подпругу приобрести...

— Что вы там болтаете? — рассердился доктор.

Но Алаярбек Даниарбек уже шёл к конюшне, бормоча:

— Другой бы радовался, а этот раздражается... У любовников условный язык! Что поймёт здесь верблюд, пасущийся в степи!

Он остался чрезвычайно доволен собой, что послед­нее слово осталось за ним, и запел:

Я пойду за тобой, даже если ты

Протащишь меня сквозь игольное ушко!

Когда восходит солнце, гаснет свеча!

Преклоняюсь перед тобой, Роди­на мать.

Рудаки

Время подобно мечу.

Хайола

Глаза Сеида Музаффара не отрывались от сумрачно­го, но спокойного лица Петра Ивановича. Но прочитать что-нибудь на нём никто бы не смог. Доктор был врачом старой школы, которая учила, что больному необяза­тельно знать, что с ним.

— Воды!

Алаярбек Даниарбек полил из кумгана доктору на руки, и Пётр Иванович также долго и старательно мыл руки теперь, как и перед операцией.

— Да благословит аллах... тебя, ференг, — прохри­пел раненый, — пусть продлятся твои годы... Опять я твой должник отныне... Ты теперь будешь богат, табиб... все мои сокровища... да станут твоими...

Искоса взглядывая на лицо ночного гостя — не бре­дит ли он, — Пётр Иванович чёткими движениями укладывал инструменты в сумку. Лицо больного измени­лось. Оно как-то посерело, черты его заострились. Не скрывая тревоги, доктор взял пульс.

Тонкие губы Сеида Музафрара чуть шевельнулись.

— Доктор, вы читали Омар Хайяма?

Пётр Иванович кивнул головой.

— Помните его слова: «На базаре видел я горшечни­ка, который с силой месил ногами глину, а глина ему говорит языком глины: «Я тоже была подобной тебе, обращайся со мной бережней»... Как хорошо сказано!

— Вам нельзя говорить много, больной.

— Ангел смерти ходит рядом, доктор... Надлежит настроиться на соответствующий лад... Жизнь — тон­кий волосок, но крепче, каната, и всё же достаточно поднести огонёк спички — и... Доктор, скажите... Моё состояние плохое?

Перестав считать пульс, Пётр Иванович вынул из кармана две пули и, подкинув их на ладони, усмехнулся в усы.

— Батенька вы мой, неужели вы воображаете, что стали здоровее после того как две таких штучки басма­чи вогнали вам во внутренности?.. Удивляюсь, что толь­ко один ангел смерти мерещится вам, а не двадцать. Потерпим. Организм у вас богатырский...

— О аллах, жизни осталось только, чтобы шевелить языком...

— На вашего «аллаха» я отвечу: «Всё в руце божь­ей...» Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся, а вот встретились. И счастье ваше, что встретили вы имен­но меня — врача.

Уже покидал Пётр Иванович горную страну, быть может навсегда, уже мечтал он, как сядет в поезд, уже видел себя мчащимся на север — и вдруг снова пальба винтовок, вопли басмачей: «Ур, ур»! — бешеная скачка всадников, грозные лавы конников... А в полночь — вызов к больному, командиру отряда красных палоч­ников, — знакомое лицо ишана кабадианского Сеи­да Музаффара, труднейшая операция при свете чирага.

— Доктор, я хочу сказать...

— Лежите спокойно...

Все вышли. Раненый остался один. Фитиль в чираге почти потонул в масле. Язычок огонька чуть теплил­ся, дымя и чадя. Прочерневший потолок совсем опустил­ся, и отдельные угольно-чёрные камышинки блестели, точно полированное драгоценное дерево. Глиняные сырые стены обступили жалкое ложе Сеида Музаффара и сдавили грудь. Могильная тишина отдавалась в ушах шумом судорожного биения сердца и вселяла ужас и тоску смерти.

Губы Сеида Музаффара зашевелились. Он тихо по­звал:

— Доктор!

Почти тотчас же дверка застонала в деревянных пазах, и вошёл Пётр Иванович. Он наклонился и пощу­пал пульс.

— Когда кризис, доктор?

— Полагаю — сегодня ночью, — ответил Пётр Ива­нович, не отдавая ещё себе отчета, что раненый говорит по-русски и притом совершенно чисто.

— Я вам.... расскажу одну историю.

Ничем не выдавая свое изумление, Пётр Иванович сказал с чисто докторской интонацией: