Чтение онлайн

«Идут красные дьяволы! Всех зверски убивают. Боль­шевики не щадят даже младенцев. Бегите!»

Многие верили и бежали сами добровольно. Многие не верили. Таких гна-ли плетками, прикладами, сопротив­ляющихся пристреливали на месте. Хватали и увозили девушек, женщин. Жгли скирды хлеба нового урожая. Угоняли скот.

Курбаши Касымбек ворвался под утро в спящий киш­лак Курусай. Лошади пристали. Басмачи подняли со сна дехкан и потребовали хлеба, мяса, сена. Дехкане заупрямились, не давали. Послышались вопли, ругань. Кто-то полез в драку. Кто это был — не знали. Говорили потом, что запретил кормить басмачей старейшина Шакир Сами. Кишлак стоял в низине, густой предутренний туман полз по улочкам, и в тёмном мареве ничего нельзя было ра­зобрать.

«Бей!» — вопил кто-то. Захлопали выстрелы. Касым­бек и его приближенные вскочили на коней и, прокла­дывая саблями дорогу в толпе, вырвались в степь, на простор. Вслед им из селения неслись вопли, стрельба, плач женщин, ржание коней, визг, от которого даже у видавших виды басмачей продирал по коже мо­роз.

Мимо Касымбека в предрассветном сумраке скакали его люди с мешками, хурджунами.

Из сумрака выскочили несколько всадников. Они волокли на аркане спотыкавшуюся, ежеминутно падав­шую женщину.

— Э, джигиты,— окликнул их Касымбек,— кого вы тащите?!

— Увы, господин, — завопил один из басмачей, — горе нам, господин Касымбек, вот проклятая смутьянка. Стер­ва ударила ножом вашего брата юзбаши Камила. Он её хотел на седло к себе посадить, а она его ножом, все кишки выпустила. Камил, брат ваш, помирает. Вон везут его на коне...

Подвели коня, на котором грузным кулем повис ли­хой юзбаши, силач Камил.

— О аллах всевышний, что с тобой, брат мой?

Касымбек соскочил с коня и подбежал к Камилу, но тот не отвечал. Из груди его вырывались хлюпающие хрипы и стоны.

— Помирает! — послышался голос. — Всё брюхо ему располосовала баба. Хотели ведьму там кончить, да ре­шили... привести к вам, господин Касымбек.

Женщина лежала комком тряпья на земле. Яростно сопя, Касымбек изо всей силы ударил её камчой. Женщина вскочила.

— Не смей бить!.. Застрели, но не смей измываться.

Нукеры столпились и жадно смотрели.

— Возьмите её! Отдаю вам на утеху. Играйте с ней, пока не подохнет! — крикнул Касымбек и снова замах­нулся нагайкой.

— Не смейте!..

Рука с поднятой нагайкой повисла в воздухе.

Стало светлее, и Касымбек взглянул на стоявшую пе­ред ним женщину. Чёрные, блестящие волосы её были взлохмачены, покрыты грязью и волнистыми космами падали на лицо. Кровь из раненого лба рубиновыми кап­лями скатывалась по прядям. Разодранное платье висело лохмотьями и обнажало нежные маленькие груди, зали­тые кровью и скрученные арканом. Касымбек с трудом оторвал взгляд от них и, бормоча: «Такое прекрасное тело», попытался разглядеть лицо. На него глянули такие глаза, от которых ему стало жарко. И снова он пробормотал: «Красавица!»

Всё ещё держа поднятой камчу, он вдруг заорал:

— Развязать. Проклятые!

Он ударил саблей плашмя одного из нукеров, тащив­ших красавицу, и сам взрезал аркан. Веревки упали на землю. Первым движением женщина прикрыла себя лохмотьями и бессильно опустилась на дорогу.

— Коня! — снова заорал Касымбек. Он стащил с себя белый козьего пуха халат, накинул на женщину, закутал её и одним рывком посадил в седло. Затем он сам вспрыгнул на коня и погнал его в степь.

В первом же кишлаке Касымбек остановился. Он приказал кишлачным женщинам обмыть раны женщины, одеть её во всё новое. Сам он сидел в михманхане ме­стного старшины, глядел в пространство перед собой и изредка восклицал:

— Нет такой красавицы в мире!

Через каждые полчаса он посылал на женскую поло­вину узнать, как чувствует себя прекрасная пленница. И только узнав, что раны её ничтожны и что красавица спит, он успокоился.

Запретив всем находившимся на дворе шуметь и даже разговаривать, Касымбек, дабы не побеспокоить сон женщины, сам тоже прилег отдохнуть.

Очнулся он от крика: «Господин, господин, стряхни­те с себя сон!» Касым-бек поднял голову. Наклонившись над ним стоял его нукер.

— Господин! Прибыли Ибрагимбек.

Не успел Касымбек прийти в себя, как Ибрагимбек сам вошел в михманхану, грузно покачиваясь на своих, ножищах. Он остановился посреди комнаты и громо­гласно произнес приветствие:

— Салом-алейкум, Касымбек. Ты храпишь тут, а на Тупаланге хлещет кровь из грудей мусульман.

Не дожидаясь приглашения, Ибрагимбек плюхнулся на ситцевый тюфяк и крайне громко и неприлично зeвнул.

— Ты куда поехал, Касымбек, а? Где твоя клятва, а? Священная клятва, а?

Налившиеся кровью глаза Касымбека на опухшем страшном лице говорили о том, что гнев начинает овла­девать им. Он бегал глазами по паласу, ища своё ору­жие.

— Ты что же струсил? — продолжал Ибрагим.

В ответ послышалось нечто похожее на звериное ворчание. «Куда девалось оружие», — думал Касымбек, но вслух проговорил:

— Жизненная нить моего брата порвалась...

Сразу Ибрагимбек перестал гаерничать и погладил благовейно бороду.

— Гм, гм, кисмет! Судьба, — сказал он. — Ты куда же теперь?

— Ещё не решил.

Ибрагимбек обернулся.

— Вон! — заорал он на своих людей, набившихся за ним в михманхану. Когда все выбежали, он подсел к Касымбеку и быстро заговорил хриплым шёпотом, пере­сыпая слова самыми грубыми ругательствами:

— Муж этой халифской сучки, турецкий великий начальник, на нашу голову наложить хочет. С какой ста­ти и до каких пор я, старый волк, стану гнуть спину или вытягиваться «симирна» (он так и сказал по-русски) пе­ред господином пашой, обежавшим бесштанным из Стамбула. Почему он тут раскомандовался: Ибрагим сюда, Ишан Султан туда, Касымбек сюда, а? Мы, Ибра­гим, назначены самим эмиром главным командующим, и волею аллаха воевали неплохо. Нам доверяют мо­гущественные инглизы. Зачем этот турок сюда при­ехал, кто его звал весь мир завоевывать, проклятый ублюдок.

Выпалив всё наболевшее единым духом и ещё раз крепко выругавшись, Ибрагим принялся усиленно оти­рать сатиновым красным платком лицо, шею, волосатую грудь, видневшуюся в разрезе рубахи. Касымбек прикрыл глаза красными веками без ресниц и всё выжидающе молчал. Лицо его застыло безжизненной, пепельно-серой маской. Он твёрдо решил ещё в день битвы в Ущелье Смерти уйти подальше от беды в Бальджуан. Сейчас он слушал Ибрагимбека с любопытством, хотя и недоверчиво. Все знали загребущую натуру конокрада Ибрагимбека и его неукротимое властолюбие. Но Касымбек чувствовал себя больным, и военное дело утомляло его в последнее время, а Ибрагимбек с детских лет не выпускал оружия, и для него отрубить голову человеку ли, барану ли не составляло никакой разницы. Касымбек знал, что Ибрапшбек враждовал с Энвербеем, действо­вал по своему усмотрению. Энвербей был «чужаком». Народ плохо верил ему, громкие разговры о величии ислама были простому народу чужды. За Энвербеем шли джадиды, духовенство, состоятельные горожане. А Ибрагимбек обещал дехканам всякую «пользу» и глухо намекал насчёт земли и воды. Да и разговаривал он с народом на своём понятном языке, а Энвербей всё ещё объяснялся на какой-то ужасающей мешанине из турецких, персидских и немецких слов... И всё же Касымбек колебался. У Касымбека и пятисот сабель не наберётся, а у Ибрагима-конокрада имеется четыре-пять тысяч, да он ещё хвастается, что англичане ему присылают двадцать тысяч винтовок. Скажи что-нибудь не так... несдобровать... Да здесь ещё рядом за стеной такая красави-ца, при воспоминании о которой Касымбека от похотливых желаний бросало в холод и в жар...