Чтение онлайн

Устроившись поудобней, Тасо закинул ногу за ногу, засунул блокнот в карман и стал рассматривать секретаря. «Угрожает, как будто мы дети. Послушать его, так он один бережет Советскую власть от врагов».

— Мы живем в очень сложной международной обстановке, об этом подробно говорил докладчик, и, уйдя отсюда, должны сделать для себя выводы. Прошу понять меня правильно. Я призываю заглянуть в душу каждого человека, помочь правильно разобраться во внутренней и международной политике нашей партии и правительства, не дать честному труженику споткнуться, попасть под влияние враждебных элементов. А они у нас есть, — секретарь говорил резко, категорично.

Вспомнил Тасо, как однажды долго и безуспешно уговаривал его приехать в Цахком, поговорить с народом, посмотреть, чем они живут, но тот отказался, сославшись на сильную занятость. «От других теперь требует», — заключил Тасо. Его начинал раздражать назидательный тон оратора.

— Мы располагаем данными, когда отдельные товарищи, к сожалению, коммунисты, неправильно ведут себя. В их присутствии высказывается недоверие Пакту о ненападении, заключенному Советским правительством с Германией, а они будто в рот воды набрали. Я понимаю, что честные советские граждане проявляют беспокойство… Но разве наше правительство сидело бы сложа руки, видя угрозу Родине? Красная Армия начеку. Границы наши на замке. И никто не имеет права сомневаться в правильности нашей политики. Враг, откуда бы он ни пришел, будет разбит.

Барбукаев занял свое место в президиуме, и в зале наступила выжидательная тишина. Каждый понимал, что международная обстановка действительно сложная…

Вспомнил Тасо, как с ним разговаривал Барбукаев. Пришел к нему Тасо и спросил напрямик: «За что арестовали Хадзыбатыра?» Ухмыльнулся тот: «Какого Хадзыбатыра?» — «Каруоева». — «А-а, а ты что, инспектор из Москвы?». — «Коммунист я, его друг. Аульцы спрашивают меня, правду хотят знать». — «А ты обратись к своей совести партийца, только на это время позабудь, что вы друзья с Хадзыбатыром».

— Кто желает выступить?

Барбукаев посмотрел в зал.

Рука Тасо вдруг потянулась кверху:

— Хочу сказать!

Секретарь райкома, помедлив, объявил:

— Слово имеет товарищ Сандроев!

Выступал Тасо редко, но уж если выходил на трибуну, то говорил дельно, резко, доставалось от него и начальству. Поэтому в зале оживились.

— Внимательно я слушал доклад, ни одного слова не пропустил… Правильно говорил товарищ секретарь, что мы еще плохо работаем среди населения. Верно, не изучаем тех, кто рядом с нами живет… Ну, хорошо, мы виноваты. А райком как помогает нам? По-моему, забыли товарищи дорогу в Цахком, пусти их ночью по ущелью — заблудятся в горах. Почему бы им не переночевать у нас, с народом не поговорить по душам?

В зале задвигались, по рядам прокатился гул одобрения.

— У вас всего шестнадцать дворов, — отозвался секретарь, — сел много, а я один.

— Семнадцать, — уточнил Тасо. — Семнадцать, уважаемый товарищ секретарь, а всего живет в ауле сто пять человек!

— А коммунистов сколько у вас? — бросил кто-то реплику из президиума. — Плакаться вам не к лицу.

Тасо резко оглянулся на президиум, шагнул к столу, уперся единственной рукой, с нажимом произнес:

— Коммунистов? Я, Тасо Сандроев, и еще два комсомольца: Фатима Кантиева и Буту Сандроев, а третьего исключили… Асланбека Каруоева. Сын арестованного… — Тасо потер щеку. — Не могу понять, когда коммунист с девятнадцатого года, бывший красный партизан Хадзыбатыр Каруоев успел стать врагом… — после паузы добавил: — врагом народа. Цахкомовцы не знают до сих пор, в чем его вина. Арестовали человека…

Секретарь райкома Барбукаев постучал карандашом по графину.

— По этому поводу состоялось решение бюро, — он поднялся. — Свою вину Каруоев признал. Полностью. Зачем же ставить под сомнение обоснованность предъявленных ему обвинений? А потом, уже прошло больше года, товарищ Сандроев.

— Ну, раз сам признался, то враг.

Тасо направился на свое место в первом ряду, усаживаясь, сказал словно самому себе:

— Поверить не могу… Вместе в партию вступали, партизанили… Знал Хадзыбатыра лучше самого себя.

Сел, опустил голову.

— Сколько партчисток он прошел… Не хочу плохо думать о нем.

— Ты не знал его, и в этом тебе надо признаться, — резко произнес секретарь. — Поэтому и других призываю изучать людей. Это наш долг, товарищи коммунисты.

Тасо встал, обвел взглядом зал, снова вернулся к трибуне, постоял, собираясь с мыслями, пока Барбукаев раздраженно не спросил:

— Что еще у вас?

— Мне больно… — Тасо доверительно посмотрел в зал, словно искал в нем поддержки. — Посоветовать хочу секретарю райкома… товарищу Барбукаеву. Пусть назовет имена коммунистов, которые ведут себя неправильно! Извините, но один глухой весь мир глухим считал. Что же получается, я смотрю по сторонам и в каждом вижу виноватого… Товарищи, я забочусь о партии, чтобы о ней никто не подумал плохо. За партию жизнь отдам и глазом не моргну. О нашем ауле еще раз хочу сказать. Правильно, в Цахкоме столько же людей, сколько в иной семье детей. Но и им нужно внимание…

Барбукаев вспомнил, как накануне ареста Хадзыбатыра задержался в своем кабинете до рассвета. Перелистывая дело Каруоева, взвешивал все «за» и «против». Снова, в какой раз, вызвал Джамбота, и тот таким таинственным тоном говорил о Каруоеве, что бери и ставь к стенке, расстреливай без суда и следствия. Не только его, но всех, кто был знаком с ним. Прогнал Джамбота. А он снова пришел. Тогда пригрозил ему, и все-таки Джамбот не унялся. В третий раз принес уже доказательства: Каруоев в присутствии аульцев назвал руководителей колхоза бюрократами, мол, забросили они Цахком и не заботятся о нуждах аула, а про районное начальство сказал: «Рыба гниет с головы». Что оставалось ему, секретарю? Вызвал Каруоева, предъявил обвинение, и, к удивлению, тот не стал отпираться, признался, но сказал: «Подпишусь под показаниями только в присутствии того, кто донес на меня!».

Пришлось пригласить Джамбота.

В ожидании свидетеля Каруоев волновался, попросил закурить, а когда увидел Джамбота, успокоился, усмехнулся. «Я боялся, что ошибся в аульцах. За тебя мне не стыдно. Другому удивляюсь, как могли поверить тебе? В твоем доносе все верно, кроме рыбы… Не слышал ты от меня таких слов. Если ты мужчина — подтверди при мне».

Барбукаев дважды обратился к Джамботу, и тот не моргнув глазом произнес: «Говорил!».

Теперь вот Тасо мутит воду, плетет для самого себя сеть. Выступать он мастер, критиковать умеет хитро. На публику работает. Завоевывает авторитет. Открыто стал на защиту Каруоева. Это уж слишком.

Разенка с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться, но что-то удерживало ее, а что именно — не могла понять. Не заметила, как подступила к мужу. В ней все протестовало против его воли. Но стоило ему посмотреть ей в лицо, как силы стали оставлять несчастную женщину.

— И во сне не думай об этом. Это тебе сказал я!

— Ты отец, а говоришь… — попыталась она возразить.

— Что? — все больше распалялся Джамбот. — Может, она не моя дочь? Посмотри мне в глаза?

— За что меня так наказал бог? Почему не дал мне братьев? — заплакала Разенка.

— Плевал я на твоих братьев.

Он презрительно посмотрел на жену и отвернулся:

— Иди, — махнул он рукой, — и пришли свою дочь.

Оставшись один, он стал нервно ходить по комнате. Неужто не сможет уломать дочь? Прозевал, как прозевал ее шуры-муры. Ах ты… кровь в нем его, а весь в проклятого Хадзыбатыра. Если не заставит Асланбека отказаться от Залины, то кто знает, какие неприятности ждут их всех. Тогда остается одно: увезти дочь из аула или броситься в пропасть.