Чтение онлайн

Сказанное как бы невзначай, спрятанное в придаточное предложение, роман содержит своего рода объяснение в любви рассказчика к немецкой столице, жителей которой он изображает скорее несимпатичными. Рассказчик описывает свидание двух главных персонажей: «Ожидание ее прихода. Она всегда опаздывала — и всегда приходила другой дорогой, чем он. Вот и получилось, что даже Берлин может быть таинственным. Под липовым цветением мигает фонарь. Темно, душисто, тихо. Тень прохожего по тумбе пробегает, как соболь пробегает через пень» [157] . Вымышленного рассказчика романа никоим образом нельзя приравнивать к автору Набокову. И тем не менее это замечание еще раз дает основание для вывода об амбивалентном отношении Набокова к Берлину. Оно никоим образом не находилось только где-то между безразличием и неприязнью. «Дар», написанный в тридцатые годы, это самый крупный роман о русском Берлине двадцатых годов.

И в тех немногих стихах, которые Набоков посвятил Берлину, отражаются не впечатления от города как ансамбля зданий и улиц, а настроения автора [158] .

Это стихотворение, возникшее в первую фазу пребывания в Берлине, уже намечает те центральные темы, которые Набоков затем вновь и вновь ставил в своих романах и рассказах: тоска по России, неприязнь к немецким мещанам, свобода художника. Позже он сам описал свои лирические темы того времени словами:

Набоков жил в значительной мере изолированно от берлинцев, и такими же были и русские герои его прозы и лирическое «я» его поэзии. И тем не менее он совершенно неповторимым образом создавал в своих произведениях впечатляющие картины Берлина.

Берлин начала двадцатых годов был городом театров и кабаре. Экспериментальные сцены Берлина создавали динамику творческих поисков, которые воспринимались другими городами и другими странами как фактор обновления искусства — и русские артисты-эмигранты в Берлине сосредоточились прежде всего на культивировании традиций.

Молодой Владимир Набоков принимал активное участие в театральной жизни берлинских русских. Он писал многочисленные скетчи и маленькие драмы для кабаре «Синяя птица». Первой вершиной его драматического творчества была премьера в Берлине пятиактной пьесы «Человек из СССР».

Набоков не оставил почти никаких заметок или записей по поводу своих ранних коротких театральных пьес и скетчей, которые он сочинял для «Синей птицы». По программам эмигрантской прессы известны названия многих из них, а театральные рецензии позволяют делать косвенные выводы об их содержании.

«Синяя птица» была основана в конце 1921 го-да актерами из Москвы и Петрограда. Сначала труппа устроилась в помещении бывшего кинотеатра во дворе дома на Гольцштрассе 9 и собиралась продолжить традиции русского кабаре. Директор театра Яков Южный, пользовавшийся в свое время известностью эстрадный актер из Санкт-Петербурга, стремился привлечь и немецкую публику. Поэтому программа в большинстве случаев включала и два-три номера на немецком языке. В театральных программках содержание русских пьес объяснялось по-немецки. Южный делал свои объявления на обоих языках, причем его сильный русский акцент и раскатистое «р» очень нравились берлинской публике [160] .

Спектакли малой сцены соответствовали тем клише, которые господствовали в представлениях немецкой публики о России и русских. С окончанием войны, которая, как можно вспомнить, велась с этой стороны против русского варварства, вместе с множеством русских эмигрантов разлился поток русской одухотворенности, и новая немецкая буржуазия вдруг открыла для себя «русскую душу». Бедные богачи инфляции находили очарование в маленьких пестрых чудесах «Синей птицы», принимая их за «Россию как она есть» [161] . В «Синей птице» подавали то, что ожидали немцы, чтобы удовлетворить потребности публики. «Европа знала казаков из варьете, русские крестьянские свадьбы из опероподобных аранжировок на сцене, русских певцов и балалайки», — замечает писатель и журналист Йозеф Рот в одном из репортажей для газеты «Франкфуртер цайтунг». «Чем дольше длилась эмиграция, тем больше приближались русские к тому представлению о них, которое существовало у окружающих. Они доставляли нам удовольствие и приспосабливались к нашим клише. Вероятно, осознание того, что им выпала определенная роль, утешало их в беде» [162] . Какое-то время «Синяя птица» пользовалась большой популярностью в кругу молодых деятелей культуры Берлина, к числу ее посетителей принадлежал также писатель и публицист Курт Тухольский.

Труппа делала спектакли с небольшими затратами материальных средств, это позволило ей просуществовать до начала тридцатых годов. Потом труппа распалась, как это происходило с десятками других русских театральных и музыкальных ансамблей до нее.

Если эмигрантское кабаре первоначально пользовалось большим успехом у немецкой публики и берлинской прессы [164] , то все попытки создать большой традиционный театр для русской колонии оказались обреченными на провал. Режиссеры и актеры в эмиграции были отрезаны от своей классической публики. Конечно, были интеллигенты, которые в свое время заполняли театры в России, но большинству из них в эмиграции было не до театра. Тяготы будней, борьба за хлеб насущный отнимали много энергии. Не проявляла интереса и немецкая публика, причем никоим образом не вследствие языкового барьера, ибо на гастрольные спектакли театральных трупп, приезжавших из советской России, она валила тысячами. От гостей с Востока исходили художественные импульсы. Они были авангардом, который встречался в Берлине с немецкими революционерами театра. Эмигрировавшие режиссеры, напротив, целиком посвящали себя сохранению театральных традиций царских времен. Результатом были черствые инсценировки театральной литературы минувшего столетия.

Набоков принадлежал к числу молодых литераторов, которые быстро поняли, что времена ностальгии, времена реминисценций царских времен безвозвратно ушли. Он стал выводить на сцену в своих коротких пьесах, которые он писал для «Синей птицы», эмигрантов из русского Берлина, подобно героям своих ранних рассказов и романов и нашел в Иване Лукаше, который был на семь лет старше его, заинтересованного сподвижника. Вместе они сочинили множество скетчей, репетировали с актерами, заботились о декорациях. Временами Набоков сам выходил на сцену. Вместе с Лукашом он написал даже пьесу с балетными вставками, названия которой Набоков не мог вспомнить, но которая была поставлена на сцене какого-то немецкого провинциального города. Она не стала предметом гордости Набокова. «Она была ужасна, если бы она попала мне в руки, я бы ее уничтожил!» [165] Тогда программы «Синей птицы» составлялись в основном из ряда эстрадных номеров, до десяти в один вечер. Но иногда в репертуар включались и более длинные одноактные пьесы, такие как «Любовь карлика» или «Китайские ширмы», совместное произведение Лукаша и Набокова. Оба произведения были заказными работами, которыми авторы надеялись поправить свое материальное положение. За «Китайские ширмы» ему было обещано сто долларов, заплатили же всего пятнадцать [166] .

Набоков испытал себя и в театральных пьесах классического образца: «Трагедия господина Морна» ориентирована на драмы античной Греции. Действие происходит «в будущем» в неопределенной стране. Насколько сценична эта пьеса, Набокову узнать не удалось, ибо написанная в 1924 году драма никогда не ставилась.

Драматургические работы Набокова были не очень успешными. Руководители театров проявляли к ним в лучшем случае сдержанный интерес, но пятиактная пьеса «Человек из СССР» точно попала в нерв русской эмиграции. Премьера 1 апреля 1927 года вылилась в большой успех. Впервые жизнь русской эмиграции стала темой сценического произведения. Варьируя мотивы своих романов, Набоков создает в лице главного героя образ человека, который планирует вернуться на родину, чтобы там совершить террористические действия против советской власти [167] . Герой пьесы Алексей Кузнецов под видом предпринимателя руководит подпольной антикоммунистической группой в СССР. Чтобы уйти от слежки шпиков в Берлине, он официально разводится с женой, оставляет семью и заводит в целях маскировки интрижку с русской актрисой. Но жена Кузнецова не выдерживает эмоционального давления и отвергает ухаживания одного из поклонников, ссылаясь на то, что любит мужа, чем непреднамеренно выдает его и, вероятно, обрекает на смерть.