Чтение онлайн

— Посмей-ка сказать еще раз!

По вечерам мы часто ходим в кино. Мы врываемся через запасные двери и усаживаемся в первом ряду, у самого полотна. После кино мы снова идем на вокзал спать.

…Однажды мы познакомились с блатным парнем Аркашкой. Аркашка неплохой вор, но большой чудак. По-моему, у него не все дома. Он останавливается в каждом сквере и начинает ни с того ни с сего трепаться.

Вокруг Аркашки собирается большая толпа, и все слушают его сумасшедшие речи. Как только Аркашка видит, что народу собралось достаточно, он поворачивает оглобли в другую сторону:

— А теперь, товарищи граждане, я вам прочту стихотворение известного поэта-имажиниста Сергея Есенина (мой приятель, не одну бутылку вместе опорожнили), «Москва кабацкая».

И он начинает жарить кабацкие песенки. Затем он заявляет:

— А теперь, товарищи граждане, я прочту вам свое стихотворение.

А люди слушают и таращат глаза.

Воспользовавшись этим, Аркашка снова меняет направление:

— Дорогие товарищи граждане, вы уже убедились, что я не иду по пути воров и беспризорных. Я зарабатываю свой хлеб честным трудом. Но завтра, в восемь часов утра, я должен выехать. Мне не хватает на билет семи рублей восьмидесяти шести с половиной копеек. Я не возьму ни одного лишнего гроша. Но эту сумму мне необходимо собрать.

И собирает-таки, холера! А для того чтобы доказать свою честность, возвращает остаток.

— Спасибо, товарищи! Лишнего мне не надо. Я не шарлатан.

Такой чудак! Потом он идет в следующий сквер, повторяет там ту же историю, опять собирает на «билет» и отправляется дальше…

Аркашка красивый парень. Хоть он всегда оборван и обтрепан, все же постоянно пудрится, а от волос его так и несет парикмахерской.

Вечером он идет в пивную и пропивает весь заработок. А наутро снова начинается та же песня на бульварах.

Как-то Аркашка предложил:

— Давайте втроем организуем трест. Хорошо? Я буду произносить речи, а вы в это время опустошайте карманы. Прибыль на троих. Согласны? Только без шума.

— Лямза, ты согласен? — спрашивает Сенька.

— Почему же мне не согласиться, если кишки мои ничего не имеют против? — говорю. — Я согласен.

И мы приступаем к «работе». Аркашка болтает. Мы с Сенькой очищаем карманы. У меня дело идет туго, куда ни повернусь, везде кричат:

— Куда лезешь? Видишь, люди стоят! (Они, вероятно, думают, что меня очень интересуют сумасшедшие речи Аркашки.)

Я запустил руку в чей-то карман и вдруг почувствовал: меня кто-то так хватил по спине, что искры из глаз посыпались.

— Ага, вот ты чем занимаешься!

И меня тащат в район. Тут вмешивается Сенька:

— Какое вы имеете право бить?

Но милиционеры схватили его за шиворот.

— Так ты его защищаешь? Ну-ка, идем тоже в район, там разберут.

— А я не хочу! — Сенька не двигается с места.

Милиционер не обращает никакого внимания на его нежелание и дает свисток. Подъезжает извозчик, и нас хотят усадить. Но не так легко им это удается, да!

Сенька рванул на себе рубаху и заорал:

— Убейте меня на месте, но в район я не поеду.

Только милиционера не испугаешь. Они привыкли к этим фокусам. Нас усаживают, вернее укладывают, в пролетку. Милиционеры становятся по обеим сторонам, чтобы мы, упаси бог, не выпали.

В районе милиционерам сказали:

— Вы свободны.

А нам сказали другое:

— Хватит! Мы вас отучим лазить по чужим карманам.

С нами долго не возились, в тот же вечер отвезли в тюрьму, там посадили в камеру и сказали:

— Адью! Не скучайте!

Вместе с нами в камере сидел один парнишка, по имени Мурдик. Он еще ничего не успел сделать и уже засыпался. На нем были новые штаны. Мы с Сенькой сели разыгрывать их в буру [3] . Мы разыгрывали штаны Мурдика, а тот и не подозревал об этом. Он сидел в стороне от нас, в углу камеры, и о чем-то думал.

О чем он думал? Может быть, о жареной утке, а может быть, об умершей бабушке?

Штаны выиграл Сенька, он подошел к Мурдику и сказал:

— Мурдик, снимай свои новые штаны, одевай мои рваные.

Мурдик вытаращил глаза.

— Снимай свои штаны, — повторил Сенька, — и одевай мои, так здесь водится.

Мурдик переоделся.

Когда сидишь в тюрьме, прежде всего бросаются в глаза стены. Смотришь на них, пока тебе не станет тошно. Надоест смотреть на стены, смотришь на потолок. Когда приестся и потолок, начинаешь смотреть на пол.

А когда уже все опротивеет — закрываешь глаза, чтобы ничего не видеть. Откроешь глаза — и снова стены смотрят на тебя. И потолок смотрит на тебя. И пол тоже. Сверху потолок, снизу пол. Что им надо? Злоба душит тебя, и ты не знаешь, куда деваться…

Вот какова тюрьма!

Пробуешь иногда затянуть песенку, но глухие стены камеры проглатывают твои слова, не выпускают их. Один паренек, который работает здесь в тюрьме, сказал, что нас хотят вывести в люди.

— Карманщиков постарше вылечить трудно, — говорит он, — горбатого могила исправит. Вас же еще можно отучить от воровства.

— Ребята, — говорит он, — хотите научиться какому-нибудь ремеслу? Мы вам можем уменьшить наказание и перевести вас в рабочую колонию.

Сеньке это понравилось.

— Уж лучше, — говорит он, — научиться ремеслу, чем сидеть в тюрьме и смотреть сквозь решетку на волю…

Мы выбрали столярное ремесло. В первый день мы пилили доски. Я пилил и весь обливался потом. Сенька меня ободрял:

— Пили, пили, Лямза, по крайней мере сам себе гроб сумеешь сколотить, а то кто для тебя его сделает?

Неделю подряд мы пилили доски, потом нам дали другую работу — строгать их. Мы строгали и смеялись.

Сенька спросил:

— Вот это и есть ремесло?

— Погоди, паренек, не спеши, — сказал мастер. — Больно прыток!

Он называет это прытью.

Однажды мастер сказал:

— Вот вам модель, сделайте эту вещь, покажите ваше уменье на деле.

Уж мы ему постараемся показать, что это для нас — раз плюнуть. Мастер заложил карандаш за ухо, сдвинул очки на лоб и стал рассматривать нашу работу.

— Ей-ей, недурно.

Блатные постарше издеваются над нами:

— Только таких дураков, как вы, можно так легко околпачить. А вы поддаетесь…