Начистоту
Шрифт:
– У тебя тут премило! – заметил Шумейко, садясь.
После коротенькой паузы, употреблённой на беглый осмотр кабинета, причём было ясно, что Шумейко собирается скорее с мыслями, чем любуется обстановкой адвоката, он спросил:
– Сергеев в городе?
– В городе. И даже у меня. Он у меня в гостях.
– Брат успел перевести всё на деньги, – сказал Шумейко гробовым голосом, – и завещал нотариальным актом, совершённым ещё за несколько месяцев до смерти, весь капитал Сергееву. Брат разорил меня.
Он поник головой.
Степан Фёдорович от изумления раскрыл рот. Завистливое чувство сжало его грудь.
– Неужели?.. Грабёж! – горячо заявил он.
– Грабёж, – мрачно прошептал Шумейко.
«Ах Митя, – думал Степан Фёдорович, – а меня забыл!»
– Тысяч сто? – спросил он.
– Без малого.
– Вот неожиданность!
– Да, – продолжал Шумейко. – Признаюсь, к мысли о потере брата я уж привык…
Он остановился.
– Конечно, мне жаль брата…
– Потеря тяжёлая, – заметил адвокат.
– Да… И, конечно, воля брата священна…
– Тем более, – подхватил Степан Фёдорович, – что облечена в законные формы…
– Гм!.. Но, однако же… Признаюсь, Степан Фёдорович, мне эти законные формы…
Он повертел пальцами в воздухе.
– Неужели деньги пропадут? – спросил он.
– При законности форм… да!
– Но ведь это мои деньги? Я почти чувствую, как они лежат у меня здесь, в этом кармане!..
Шумейко горячился.
– Может быть, – посоветовал адвокат, склонив на плечо голову, – ты вступил бы в сделку? Сергеев, пожалуй, ещё ничего не знает…
– Пожалуй…
– Что ж?
– Позови его!
Степан Фёдорович позвал Сергеева. Выслушав их, Сергеев пришёл в такое волнение, что долго не мог сказать ни слова. Наконец, он произнёс, заикаясь и ожесточённо комкая другой угол своего воротничка:
– Я о завещании давно знаю… Только не мне деньги… И никому отдать их по своей воле я не могу… И делиться ими не могу… Хоть, может, мне тоже хотелось бы жить в таких кабинетах… Я не подлец, милостивые государи!
Шумейко и адвокат переглянулись.
– Ах, вот что! – пропел Шумейко. – Ну, это другое дело. Простите, г-н Сергеев. Я не знал, что здесь – принцип…
Он насмешливо поклонился ему, слегка качнувшись всем телом, заложив руки за спину. Сергеев ушёл.
– Дело дрянь, – сказал адвокат.
– Нет, не дрянь! – возразил Шумейко, и морщины возле его глаз и на лбу разгладились, и лицо просияло. – На этой почве можно стоять. В крайнем случае и ему ни копейки не достанется. А тебе скажу, дорогой Степан Фёдорович, что напрасно ты поддерживаешь знакомство с такими чудаками как Сергеев. Все эти старые связи, – прибавил он, сострадательно улыбаясь, – следует порвать.
– Да, да! Сам знаю.
– То-то? И порвать как можно скорее. Теперь до свидания. Мне нужно ковать железо… Извини, что отвлёк тебя от священных обязанностей хозяина… Поклонись Кромскому.
Степан Фёдорович, со свечкой в руке, проводил его до крыльца.
Когда Степан Фёдорович появился в гостиной, все бросились к нему.
– Ну, что, как? О наследстве?
– Много?
– Он теперь дела свои поправит…
– Ого!
Степан Фёдорович сдержанно улыбался.
– Поклонился тебе, – шепнул он Кромскому.
Кромский мотнул головой.
– Есть, брат, страсть хочется! – заявил он, морщась.
Степан Фёдорович приотворил дверь в соседнюю комнату и просунул туда голову.
– Скоро, Марья Ивановна?
– Приглашайте, коли не терпится! – весело отвечала Марья Ивановна.
Двери распахнулись. Глазам гостей представилась привлекательная картина. Огромный стол был накрыт новой скатертью. В бронзовых канделябрах горели пуки свеч. Рюмки и стаканы сверкали в волне яркого света. Бутылки были расставлены группами, между судками, букетами цветов и пирамидами груш, яблок и винограда.
– Прошу, господа! – с гордостью произнёс Степан Фёдорович.
Гости шумно сели. Марья Ивановна должна была занять место хозяйки. Возле неё расположились Степан Фёдорович и Кромский. В самом конце стола сел Сергеев. Марья Ивановна чувствовала, как жирное колено Кромского прикасалось к её колену. Степан Фёдорович постоянно подливал ей вина. Она храбро пила, и всё смеялась. Тараканов говорил о Спенсере и Дарвине. Поленов одобрительно кивал головой. К концу ужина весёлость стала преобладающей чертой характера гостей. Хохот не смолкал.
– Дай девочке ещё вина! – говорил Кромский Степану Фёдоровичу. – Пусть девочка напьётся!
Понизив голос, он прибавил:
– А потом я девочку домой подвезу… А?.. Пьяненькую? А?
Марья Ивановна краснела и, поднося к губам бокал, влюблённо смотрела на Степана Фёдоровича. Он шептал коснеющим от страсти и вина языком:
– Нет, ты ведь моя и ничья больше?
Она опускала веки в знак утвердительного ответа. Но потом останавливала взгляд на Сергееве. Тот ничего не пил, и его лицо, искажённое ревностью, пугало её.
– Степан Фёдорович, скажите спич! Предложите тост! – крикнул Тараканов.
Степан Фёдорович слегка клюнул носом и самодовольно улыбнулся.
– Просим, просим! – раздалось со всех сторон.
– Просим! – закричала Марья Ивановна со звонким смехом.
– Скажи! – посоветовал Кромский.
Степан Фёдорович взял бокал и встал. Глаза его приняли серьёзное выражение.
– Пожалуй, скажу.
– Очень хорошо, очень хорошо!
Он сделал над собой усилие и, закинув голову, начал, с некоторою восторженностью:
– Мы живём в тяжёлое время. Удушлива атмосфера, которою мы дышим. Реку нашей общественной жизни вдруг запрудили плотиной непредвиденных обстоятельств, и она, по-видимому, готова обратиться вспять. Но если последнее случится, то все плоды нашей молодой цивилизации – наши суды, наше земство, наше крестьянское самоуправление, наша городская автономия, наша адвокатура, наша печать, наши банки – всё это погибнет. Так гибнут во время наводнений водяные мельницы, причём мельники разоряются. Господа, мы мельники. Мы неустанно мелем муку общего блага, и нам следует позаботиться, чтоб наводнение не разорило нас. Но как это сделать? Разберём плотину, которая грозит нам бедствием. Вооружимся мы, либеральные элементы, против элементов, чуждых нашей общественности…