Чтение онлайн

Помимо всего прочего, Е. Д. Прокофьева отмечает факт недавней разрозненности племен, несмотря на общность этноса, о котором писали более ранние наблюдатели. Жители Тувы до революционных перемен в крае были мало осведомлены не только об особенностях жизни других родоплеменных групп тувинцев, но и даже их названия им были малознакомы или практически неизвестны: «Количество отдельных названий тувинских родоплеменных групп, проживавших в Туве, очень велико. Еще в наше время 133 их насчитывается свыше 50. Среди них древние названия – Соян, Иргит, Салчак, Кыргыс, Кжгет, Тлш, Монгуш и т. д. Все эти группы были включены как отдельные сумоны в определенные хошуны, жили обособленной жизнью и часто имели весьма слабую связь между собой. Так, Иргиты эрзинские смутно знали, что Ир- гиты живут и в Бай-тайге, вовсе не знали о тункинских Иргитах. Сояны эрзинские далеко не все знали о тоджинских Соянах и вовсе не знали о Соянах-кокчулутунах. Чооду эрзинские слабо знали Чооду в Тодже и вовсе не знали кутских Чооду. В целом восточные группы тувинцев почти не знали ни центральных, ни западных [родственных племен], для последних такие группы, как Чооду и Маады [прим. 2], были чем-то чужим и далеким, а чаще они и вовсе не слышали эти имена. Лишь с установлением революционной власти, определенных границ республики, а особенно с развитием коллективизации, устройством административно-культурных хозяйственных центров, развитием промышленности, средств связи, образования, [созданием] письменности разрушилась вековая разобщенность отдельных групп, быстрыми темпами развивалось сознание общности» 134 .

Исследовательница также подмечает такую особенность, как сложные исторические условия, в которых было мало возможностей для сохранения сведений о сложных временах: «Особенность феодализма при колониальном режиме состояла в том, что сами феодалы были подчинены колонизаторам и сменялись, несмотря на то что их власть была наследственной. Поэтому не слагались, не сохранились родословные феодалов. Жестокость феодальных войн приносила неисчислимый вред населению, и если народ испытывал в течение ряда веков экономический упадок, то ясно, что культура народа была угнетена, в том числе и народное творчество. Народ зачастую, по-видимому, не мог разобраться в чрезвычайно сложных политических событиях, участником которых он был» 135 .

Отмечается в работе Прокофьевой и тот факт, который обусловит в дальнейшем относительную сохранность представлений тувинцев о территориальном делении: «В дальнейшем при появлении коллективных форм хозяйства более и более стягиваются представители разных групп в растущие оседлые поселки. Население, разбросанное ранее по лесогорным и степным просторам, сосредоточивается в этих поселках. Однако до сего времени остаются возможности определить коренное население отдельных частей территории области. Дело в том, что современное административное деление районов на сельсоветы в большинстве случаев повторяет прежнее разделение хошунов на сумоны. Недаром часто сельсовет называют сумонным советом, сумоном. Население сумона в далеком прошлом почти повсеместно в Туве было определенным. Поэтому сумоны назывались по имени группы тувинцев, составляющей основное большинство на данной территории» 136 .

Автор подчеркивает наличие именно территориального деления, распад родоплеменных структур и соответствующего сознания «не значит, что в сумонах было исключительно население одного рода или нескольких близких родов, не значит, что монгольское слово “сумон” равнозначно тувинскому “сеоку”. В сумонах жили люди разных групп тувинцев. В одних сумонах население было более, в других – менее смешанное. Мы говорим лишь о том, что всегда при самом поверхностном наблюдении до последнего времени можно было определить основное население этой территории, обычно давшее название сумону. Монгольские колонизаторы не могли разрушать целостность групп населения, привязанных издавна к родным местам, создавшим определенные связи, хозяйственные и идеологические, не только между членами своей группы, но и с соседними группами» 137 .

Прокофьева констатирует, что «ныне все без исключения группы тувинцев, проживающих на территории ТАО 138 , именуют себя Тува – Тыва, Тыва-кижи, считают себя единым народом – Тыва-улус, землю свою именуют Тува ~ Тыва джер или чаще просто Тыва. Бытование в настоящее время общенародного имени для территории этого народа есть результат длительного процесса национальной консолидации многочисленных племен, населявших эту территорию, процесса, завершающегося в наши дни» 139 .

Еще один известный тувиновед, начинавший работу в составе экспедиций Л. П. Потапова, будучи тем не менее представителем «московской школы», много лет проработавший в Москве и представлявший головной этнографический институт страны – Институт этнографии СССР, ныне Институт этнологии и антропологии РАН, – С. И. Вайнштейн считается прежде всего исследователем этнографии тувинцев. Он известен большим количеством работ по Туве, не только академических, но и имеющих научно-популярный характер, с путевыми заметками, рассказами о людях, с впечатлениями, поскольку он не только руководил коллективными экспедициями по Туве, но и совершал самостоятельные поездки, жил и работал в республике. Даже вернувшись на постоянную работу в Москву, он регулярно возвращался в республику и совершал поездки по разным районам вплоть до 1980-х гг. Проживая в последние годы жизни в столице, не терял связи с тувинскими коллегами.

Полевые записи этнографа вышли в книге «Загадочная Тува» (М., 2009). Автор провел многие годы в экспедиционных поездках по Туве, общался с большим числом представителей местного населения. Ученый проявлял огромный интерес к исследуемым народам, уважение к людям, которое выражалось и в том, как он тщательно готовился к особенно важным встречам, и в том, что он считал своим долгом упомянуть о своих проводниках, помощниках. Севьян Израилевич даже на некоторое время выучил тувинский язык (который впоследствии, правда, подзабыл). Поэтому особенно интересны его заметки об особенностях тувинского менталитета, тувинских обычаев, причем традиционных, сложившихся веками.

Этнограф подчеркивал, например, у тувинцев большую любовь и приверженность лошадям. Он писал, что тувинцы – прекрасные наездники, способные многие часы находиться в седле, не чувствуя усталости 140 . Юрту он называл не просто жилищем кочевников, но микромиром, своеобразной моделью мира, где всё было ориентировано, регламентировано. Исследователь подробно описал представления о времени тувинцев, которые не знали механических часов, а использовали для исчисления юрту. Жилище играло роль удивительных солнечных часов. «Принцип действия таких часов, – писал он, – прост. Тувинцы почти всегда ставят юрту входом на восток, а вся утварь расположена в строго определенных местах. Поэтому солнечные лучи, проникающие в жилище через дымовое отверстие и располагающиеся в тех или иных частях юрты и на тех или иных предметах, позволяют судить о времени. Обычно информаторы называли 9 или 10 таких временных периодов, охватывающих весенне-летнее время суток от 5–6 часов утра до 8–9 часов вечера, причем каждый из них имеет свои названия, например: “солнце на дымовом круге”, “солнце на изголовье постели” и т. п.» 141 .

Автор также описывает достаточно подробно законы степного этикета, которые наблюдал, правда, только в первые свои экспедиционные поездки 142 . Например, что должен делать гость, а что – хозяин, когда первый приезжает на коне к юрте? Гость не пересекает на коне определенную черту минимального расстояния до юрты, хозяин старается выйти, услышав лай своей собаки, что означало появление нового человека. Как должен вести себя гость, что должен предложить ему хозяин? Все эти правила аккуратно прописаны исследователем в той последовательности, которую он наблюдал и о которой ему поведали тувинцы.

Гостеприимство тувинцев в целом было нормой, с которой встречались все путешественники, в том числе и сам автор. Он писал: «Каждый вошедший в юрту, будь то почетный гость или случайный путник, мог не сомневаться, что он получит какую-то пищу, по крайней мере чай. Даже в самой бедной семье считалось необходимым как-то накормить человека, вошедшего в юрту. А если приезжал почетный гость, то стремились обязательно угостить его и мясом, если была к тому малейшая возможность» 143 .

В то же время Севьян Израилевич публиковал свои книги до последних лет жизни, сопровождая свои старые полевые записи комментариями уже «с высоты прожитых лет». Он отмечал, что со временем эти правила перестали быть жесткими, тувинцы их уже не выполняли досконально.

Слушая и записывая образцы народного фольклора из уст рассказчиков, каковыми были чаще всего люди старшего поколения, он не может не удержаться от комплиментов, называя их «тувинскими гомерами», «тувинскими рапсодами»: «Характерно, что эти старики – не только знатоки многих сказаний, сказок и песен своего народа, но и общительные, остроумные люди с прекрасной памятью. Они и поныне, как правило, хорошо знают ушедший кочевой быт своего народа и поэтому неоценимы для этнографа как прекрасные информаторы – знатоки традиционной культуры» 144 .