Чтение онлайн

Служба гражданской обороны республики, возглавляемая генералом Ивановым, должна была начать подготовительные меры к возможной эвакуации населения и первостепенными дезактивационными работами.

Министерству внутренних дел республики, возглавляемом генералом Бердовым, поручалась задача по наведению порядка и защите населения от радиационной угрозы.

Первое заседание Правительственной комиссии решили провести в 22:00, а до этого времени требовалось тщательно изучить вопрос: что делать со станцией? Времени на все работы отводилось очень и очень мало… При осмотре 4-го энергоблока специалисты очень надеялись, что аварийный реактор хоть и пострадал, но, в общем, цел. Тем более что о целостности реактора было доложено директором станции Брюхановым в Москву. Этот факт если не радовал, то хоть как-то облегчал проблему Правительственной комиссии: радиоактивность можно будет понемногу заглушить, а это значит, что радиационный фон в Припяти будет со временем падать, но, как, оказалось, заглушать, к сожалению, было нечего. Реактор был полностью разрушен, а всё топливо (1700 тонн урана) выброшено в атмосферу. Все понимали, что это не авария, а катастрофа, но никто не понимал: как с ней бороться? В стране, да и в мире, ещё не было ни теоритических, ни практических программ по ликвидации подобных катастроф. В этом вопросе наступил день «X».

Не веря в случившееся, члены комиссии прекрасно осознавали всю серьёзность положения. Они понимали, что с этого часа вся ответственность за людей и страну ложится на их плечи. Что им придётся не только брать ответственность на себя, но и принимать непростые решения, не имеющие аналогов в мировой управленческой практике. В этой экстремальной обстановке им нужно будет применять совершенно новый стиль работы, радикально отличающийся от сложившейся в стране управленческой практики с её предельно консервативным и рутинным механизмом. И эта работа потребует жертв.

Домой Сомов приехал только к вечеру. Уставший, с потухшими глазами, он с трудом поднимался по ступенькам на третий этаж… Мир казался ему в этот момент серым, унылым и мрачным, без всяких перспектив и возможностей. Голова болела и раскалывалась на части, и он не знал, что делать, что предпринять в этом случае. (Днём он уже выпил таблетку йода, но радиация в этом круговороте трагических событий «зацепила» и его, и он это чувствовал.) Чтобы прийти в себя, даже психологически оттого, что он увидел и пережил всего лишь за один день, ему нужна была невероятная сила и энергия, особенно на уровне подсознания, чтобы включить все защитные механизмы организма, начав процесс избавления от непосильной тяжести и боли; сброса всего лишнего, что накопилось; нужны были определённые, свежие мысли с уже готовой оценкой, которые были бы адекватными и истинными, чтобы через них, хотя бы на короткое время, сосредоточиться и принять правильное решение. Ведь то, что случилось, не могло присниться даже во сне. А здесь всё наяву – вот, на тебе: смотри, чувствуй, страдай. Всё это подавляло в нём жизненную энергию и иммунитет, делая слабым и беззащитным. Что говорить: внутреннее спокойствие, неспешность, уверенность – всё быстрее покидали его, предоставляя место новым, не характерным для него свойствам. Среди которых больше всего отводилось места отрицательным мыслям и эмоциям, раздражительности, неуверенности, подавленности, недовольству и всему тому, что выводило его из состояния равновесия. Всё это было для него впервые, как, впрочем, и для многих его коллег по работе, оказавшихся в эпицентре трагических событий. Он уже знал о многих погибших и раненых, как и о всей масштабности и серьёзности случившейся катастрофы, о той доле, что выпала на многих специалистов, особенно на реакторщиков, тушивших не только пожар вместе с пожарными внутри здания 4-го энергоблока, но и обеспечивавших безопасность остальных реакторов. Для этого нужно было проделать огромную работу – от замены повреждённых механизмов до перекачки десятков тонн масла из машинного зала, заменяя взрывоопасный водород в турбогенераторах азотом. Объём их работ, казалось бы, был невыполним, но ценой собственной жизни они это сделали; но ведь этого могло и не быть…

В эти минуты он не мог смириться с мыслью о том, что Юра Астапенко, его хороший товарищ, в тяжелейшем состоянии доставлен в одну из больниц города (всех подробностей, касающихся его случая, он ещё не знал). Разные мысли и предположения по этому поводу не давали ему покоя. Тем более что днём раньше они виделись, разговаривали…

Была и другая тяжесть на душе, в которую невозможно было поверить. Заключалась она в том, что всё ядерное топливо было выброшено взрывом в атмосферу в виде мелкодисперсных частичек двуокиси урана, высокорадиоактивных радионуклидов йода-131, плутония-239, нептуния-139, цезия-137, стронция-90 и многих других радиоактивных изотопов с различными периодами полураспада. Часть топлива оказалась заброшенной на оборудование, трансформаторы подстанции, шинопроводы, крышу центрального зала 3-го энергоблока, вентиляционную трубу АЭС. Масштаб катастрофы поражал, а главное, не был понятен до конца. Такое исключалось даже в теории…

«Конечно, – думал он, поднимаясь по ступенькам, – сегодня все АЭС превращены в лаборатории, можно сказать: в экспериментальные участки. Но этого требует наука… по-другому нельзя изучить поведение атомной реакции – это ведь естественно. Безусловно, в этом есть определённая опасность, поскольку каждый раз атом ведёт себя по-разному, более того – он непредсказуем, а значит, не подчиняется никаким правилам «поведения». Никто не знает, что он «думает» и на что способен… А у человека в этом случае всегда возникает искушение «порулить», не отдавая отчёта своим действиям». В этот момент он подумал о том, что деление атома похоже на наше общество. «Его правила вроде ясны, – продолжал он рассуждать, – но в определённый момент наступает «революционная» (неуправляемая реакция), происходит взрыв, который включает совершенно другие механизмы развития. Вывод здесь, наверное, только один: реактором, как и обществом, нужно управлять вдумчиво. Его нужно чувствовать, примерно, как водитель чувствует двигатель автомобиля. Иначе можно съехать с дороги».

С трудом поднявшись на свой этаж и отдышавшись (появилось астматическое удушье), он нажал кнопку звонка… После недолгой тишины дверь открыла Наталья.

– Папа, папа, папочка пришёл! – весело проговорила Лиза, выбегая ему навстречу из комнаты.

– Мы тебя уже потеряли, – чуть не плача, проговорила она, обнимая Егора. – Ну, как же так, столько всяких разговоров… я не знала, что и думать…

– Подожди, подожди, надо переодеться, – проговорил Егор, убирая руки жены со своих плеч, – принеси всё чистое.

Посмотрев подозрительно на мужа и не говоря ни слова, Наталья тут же скрылась в комнате, и уже через минуту она несла полный комплект чистой выглаженной одежды. Не прошло и пятнадцати минут, как они дружно сидели за кухонным столом и, разговаривая, пили чай.

– Хотели с Лизой погулять, а там такое творится, – возбуждённо начала говорить Наталья. – Кругом одни военные. Говорят, чтобы все шли по домам, так как проходят учения – вот как тебе сказали, ночью… Мы пошли в школу, а там всех детей отправили домой. Правда, многие из них уже бегали на мост [8] , чтобы посмотреть пожар на станции, и делились своими впечатлениями. После этого в школе даже окна заколотили, представляешь.

При этих словах Егор задумчиво посмотрел на жену. Он понял, что она совершенно ничего не знает о случившейся аварии.

– По пути зашли в магазин, – продолжала она, – а там уже другие разговоры: про какую-то ночную аварию на станции говорят, короче, даже не знаем, что и думать. Всем раздают какие-то таблетки, я побоялась даже их брать в руки – ну мало ли что, сам понимаешь. Все дороги залиты водой, каким-то белым раствором – это какой-то кошмар. Повсюду милиция, военные… такое ощущение, что у нас в городе военное положение. Они, конечно, никому и ничему не препятствуют, но они повсюду советуют, без всяких объяснений, чтобы в квартирах закрывали все окна и балконы. Мы пришли, конечно, всё закрыли…

– Молодец, что закрыла, – тихо, почти шёпотом, проговорил Егор, поглядев на жену.

В этот момент он вспомнил про совещание, что проходило ночью в бомбоубежище, где говорили о прибытии в город мобильного отряда механизированного полка Гражданской обороны Киевского военного округа.

– Это очень хорошо, – тихо проговорил Егор, как бы разговаривая с собой.

– Ты это о чём?

– Военные, я про военных… это всего лишь мобильный отряд Гражданской обороны.

– Да какой отряд! – удивилась жена. – Там сотни БТРов.

– Я что-то ничего не заметил.

– Это было днём, а сейчас уже вечер, может, и уехали… С тобой всё нормально? – спросила Наталья, глядя на мужа. – Какой-то ты странный сегодня.

– Со мной всё нормально, устал немного, это ничего, пройдёт.

– Почему так поздно? – тревожно спросила она, всё более пристально глядя на Егора. – Ты посмотри на время…

– Всё нормально. Не только я один не покидал станцию – там были все наши ребята.

Выдержав короткую паузу, он продолжил:

– Сегодняшний день был, наверное, самый длинный и тяжёлый из всех. – И, посмотрев устало на жену, произнёс: – Я думал, что ты всё уже знаешь…

– Да что я могу знать, Егор? – разводя руками, удивлённо проговорила Наталья.

– А ты что, даже телевизор не включала?

– Включала, но он не работает почему-то! Так же как не работает и телефон. Хотела позвонить маме… Всё отключено.

– Отключено? – удивлённо спросил он. – Странно… Значит, завтра напишут во всех газетах… Но это будет завтра, а сегодня…