Чтение онлайн

— Госпожа, — перебила Катуальда, — он послал моего брата к господину Сервилию за какою-то мазью из собачьих костей; брат, по обыкновению, послал меня; нам придется просить твоего патрона, чтоб…

— К чему? вон там, у моей кровати, стоит расписная банка с желтою помадой; возьми ее и примешай к ней на дороге песку, чтоб хрустело, он не догадается, что это такое. Катуальда, мой идеалист не мечтает о луне, а кажется, за мною подсматривает… давай сыграем с ним комедию: прячься за мою постель… нет, возьми мой платок серого цвета и повяжи голову так, чтоб было похоже на шлем; мы будем целоваться у окна… он все стоит да смотрит.

Обе девушки захохотали громче прежнего.

Катуальда пошла костюмироваться, а Люцилла, присев к своему большому письменному и вместе туалетному столу, написала быстро письмо такого содержания:

«Посылаю тебе, мой возлюбленный Аврелий, лекарство, которое ты пожелал иметь. Сберегая покой моего дорогого покровителя, я вырвалась из объятий Морфея. Семпрония-Люцилла всегда готова исполнить просьбу своего жениха, как готова исполнять его приказания, когда он будет ее супругом».

— Возьми это, спрячь; увидим, что сейчас будет; подай из-под кровати веревку! — сказала она Катуальде.

Привязав один конец веревки к ножке стола, Катуальда выбросила остальное в окно, причем веревка с узлами спустилась до земли; поставив лампу так, чтоб она ярко освещала их фигуры сзади, оставляя лица в тени, она вынула ее из стеклянного тазика, выдернула светильню, чтоб горела ярче, и, обняв Люциллу, громко, грубым голосом проговорила:

— Прощай, моя милая; теперь я долго не приду.

Старый холостяк, стоявший в саду, видел все это. Беготня и смех привлекли его внимание, хоть и никогда не были редкостью в комнате его воспитанницы. Резвясь с рабынями, она также смеялась, но далеко не так радостно, как теперь. Сервилий притаил дыхание, чтоб не пропустить ничего, что могло дойти до его слуха. Какие-то две тени мелькали несколько раз мимо окна в беготне; потом высунулись в окно две фигуры, но он узнал только одну Люциллу, потому что другая стояла сзади нее. Но вот они обнялись, целуются, шепчут, бросают веревку… теперь все ясно.

— Прощай, Фламиний! — говорит Люцилла.

— Фламиний! это Квинкций Фламиний! — воскликнул старый помещик, вне себя от ненависти, — ему не уйти живому из моего дома!.. вот кого полюбила дочь Семпрония! сына моего врага!.. Эй, сторож! рабы!.. спустить всех собак!..

Схватив валявшийся в кустах толстый кол, старый холостяк то размахивал им, как копьем, то, бросив его на землю, топал ногами, хлопал в ладоши и кричал, сколько было силы. Собаки залаяли и завыли, рабы прибежали, не понимая, спросонок, в чем дело, что такое приключилось их доброму господину. Все толклись и суетились около него под окном Люциллы, а Сервилий ничего не хотел теперь сказать, потому что одумался; ему ясно представилось, какой ужасный скандал произойдет и какие пойдут по всем окрестным деревням сплетни. Что ему теперь делать? он ненавидел старика Фламиния; поэтому ненавидел и его сына; уличить своего врага в гнусном поступке было бы для него триумфом, но сделаться предметом сплетен — хуже всего на свете.

Он долго, молча, стоял, глупо посматривая то на суетившихся и галдевших слуг, то на окно Люциллы, откуда слышался по-прежнему громкий смех, но уже была убрана веревка. Наконец, он сказал:

— Я видел, как в комнату молодой госпожи вашей влетела сова; это, вероятно, рабыни хохочут, гоняясь за нею. Вы стерегите здесь и бросьте в нее камнями, если она вылетит, а я пойду в комнату, чтоб помочь выгнать.

Не успел он это проговорить, как из окна вылетел какой-то предмет, похожий на птицу, и, попавши на дерево, запутался в его ветвях.

— Бей ее, бей! — закричали слуги и начали кидать палки и камни кверху, пока не сбили с места таинственную сову, которая тяжело упала с одной ветки на другую и осталась на ней неподвижно.

— А вот я ее живьем схвачу! — воскликнул Рамес и полез на дерево, — эх, братцы! да это не сова, а подушка, завернутая в какое-то тряпье!

Он со смехом швырнул подушку вниз, угодив в голову старику Клеониму, который при этом выругался, а потом сказал, плутовато захихикавши: — Эх, молодость, молодость!.. что она делает!.. на что это похоже? — всех разбудили, перепугали, а вышла одна комедия.

— Самая настоящая Ателлана [6] , дед, — заметил Рамес таким же тоном, — постой, дай срок, будут у нас тут и Фесценины, а наконец все завершится грозною трагедией вроде Софокловой… помнишь, мы видели в Неаполе, когда ездили с господином во время Сатурналий.

— А после трагедии дадут и гладиаторский бой.

— Ну, уж меня-то, дед, увольте!

— Любимец ты изнеженный!

— Не пойду!

— Пойдешь, как все-то пойдут, Рамес; ты молод, чтоб старых учить. Слышал, что Аминандр говорил?

— Молчи, дед, ради всех богов!

Кай Сервилий тихо вошел в лазурный грот и остановился по средине этой великолепной комнаты, точно привидение, на которое он был похож, закутанный в свою белую тогу и освещенный слабым мерцанием лампы, снова поставленной в голубой таз и успевшей нагореть.

Люцилла, спокойно лежавшая на одной из своих кушеток, полузакрытая экзотическими растениями, напротив, походила на прелестную наяду, накинув сверх своей прозрачной ночной одежды паллу, — длинный, легкий, шерстяной плащ, вроде мужской тоги.

Это их ночное свидание годилось бы для сюжета картины, изображающей старца Иерея, пришедшего пожурить за шалости свою дочь.

Долго старик собирался с духом и придумывал, что сказать Люцилле; он откинул с головы свою белую тогу, обнажив короткие, курчавые волосы, густые, но уже довольно посеребренные сединою. Окладистая борода, также почти седая, делала его гораздо старше его лет и придавала ему важный, величественный вид, внушающий почтение всем… конечно, кроме Люциллы, привыкшей только приказывать даже своему отцу.

Поднявши торжественно свою правую руку, он глухим голосом мрачно произнес:

— Семпрония Люцилла, ты ведешь жизнь, неприличную римлянке!

Люцилла вместо ответа расхохоталась.

— Ты знаешь закон, Люцилла, — продолжал Сервилий, — отец имеет право продать и даже убить своего сына и свою дочь. Это отцовское право переходит и к тому, кому отец формально при свидетелях у эдила передал или поручил на время свое дитя. Я принял тебя от твоего отца законным порядком и на все время до его возвращения; я получил все его права и ничем не буду наказан, если отдам тебя замуж, за кого хочу, продам или даже убью… ты любишь без моего позволения Фламиния, сына моего врага; принимаешь его без моего позволения в моем доме тайно; ты обманываешь твоего почтенного жениха, Аврелия-Котту; я был до сих пор добр с тобою, Люцилла, как просил твой отец, но твое поведение невыносимо: вспомни, что я могу казнить тебя!

Глаза Люциллы засверкали пламенем бешеной ярости: она не ожидала от поэта такой энергии. Вскочив с кушетки, красавица подбежала к своему опекуну и резко перебила его речь:

— Кай Сервилий! ты забываешь, что здесь пред тобою не твоя возлюбленная, покорная Аврелия, а Люцилла, соперница самой Венеры!..

— Люцилла, не богохульствуй!.. великая Афродита услышит и поразит.

— Услышит! — насмешливо перебила красавица, — пусть она слушает, сколько угодно, если у нее в самом деле есть уши!.. смешны мне твои торжественные, высокопарные тирады. Кай Сервилий!.. ты думаешь, что в Риме до сих пор живут такие же мужиковатые дикари, как во времена Валерия Публиколы, издавшего эти варварские законы… наивные провинциалы! и ты и Аврелий, вы оба уверены в глубине ваших простоватых сердец, что небо — это какой-то потолок над нами, потолок, выкрашенный в голубую краску, как в моей комнате, а над ним, на втором этаже вселенной, как я в моей комнате над твоею, живут боги, зорко приглядываясь и чутко прислушиваясь ко всему, что делается и говорится внизу. Если б было, как вы, простаки, полагаете, то некогда было бы Венере ухаживать за разными Адонисами, а другим богам — пить свой нектар с закуской из амброзии…