Чтение онлайн

Было даже нечто отталкивающее в этом неженственном хладнокровии, с которым она говорила кузнецу в кузнице:

— Дай мне твой молот, я попробую ковать, я не слабее тебя.

Или кухарке в кухне:

— Дай мне топор, я не хуже тебя расколю дрова; дай нож — я зарежу цыпленка.

Она все пробовала и исполняла без промахов: ни молот, ни топор, ни нож не попадали мимо. Она знала, как мелют муку ручным жерновом, и ее рука от этого не болела; знала, как пашут плугом в деревне, как ловят рыбу. Каждая минута времени была у нее занята без всякого принуждения со стороны отца, Люцилла не знала, что такое праздность. Она умела играть на всех инструментах: от сорокаструнных гусель до еврейских цимбал и пастушьей сиринги: умела петь, рисовать, вышивать, плести и т. д.

Живя с отцом иногда на вилле близ Помпеи, она не столько удивляла соседей, как пугала их своим бесстрашием.

Влезть на самое высокое дерево или крутой утес; прыгнуть со скалы в глубь моря и вынырнуть далеко от берега на знакомой отмели; прийти одиноко ночью пешком в гости к подруге — это были ежедневные деревенские подвил! Люциллы.

Скромные провинциалы предсказывали, что из этой девушки выйдет отвратительное, безнравственное существо, как Семпрония Тибулла, ставшая тиранкой своего мужа после второго года их брака.

Люцилла любила свою двоюродную сестру, видя в ней родственную душу, которая одна понимала прелесть бесстрашия.

Они вместе кружились в вихре столичных удовольствий, но обращение Люциллы с молодежью резко противоречило манере ее кузины. Не было насмешницы хуже ее, но и не было красавицы, от которой поклонники переносили бы насмешки терпеливее. Одного она заставляла вместе с ней шить или плести; другого — стряпать; третьему поручала найти ей собаку или попугая с такими особенностями цвета или дрессировки, что невозможно было отыскать. В результате же все уходили от нее, не получив ничего, кроме обворожительной улыбки и жгучего взгляда.

Большинство родных и знакомых заклеймило Люциллу прозвищем «неукротимой», предсказывая, что она не упала в бездну порока только до дня своей свадьбы по обычаю римлянок, поправших все порядки своих прабабушек.

Но пока этого еще не последовало, добропорядочные женщины и девушки не прерывали своего знакомства с богиней красоты. Были между ними и такие особы, которые глядели на проделки «неукротимой» иными глазами. Благородная Цецилия под влиянием своей любимицы, актрисы Росции, видела в Люцилле нечто особенное и спорила, предсказывая, что красавица никогда не отдастся пороку.

Отец видел в Люцилле самое капризное существо на свете и вместе самое дорогое его сердцу.

Он беспрекословно выполнял все прихоти своей милой деспотки, с ужасом размышляя о ее будущем, но не имея энергии возразить ей ни одним словом.

Изида была египетская богиня, далеко не всеми чтимая в Риме; впоследствии, при императорах, на ее поклонников были несколько раз жестокие гонения, как и на чтителей Беллоны Каппадокийской, или Ма, и Вакха.

Эти развращенные культы были отчасти причиною гонений на христианство, которое, по наущениям евреев, правители, незнакомые с его сущностью, считали похожим на отвратительные обряды этих запрещенных служений.

Враги Христа ухитрялись их уверить, что христиане при своих молитвах поклоняются ослиной голове, пьют человеческую кровь и проклинают императоров.

В эпоху последних лет республики культ Изиды не был запрещен; его только осмеивали и порицали наиболее строгие приверженцы старины.

Храм богини был богат от обильных приношений чтителей; Изида, по уверениям жрецов и жриц, помогала решительно во всем, о чем ни попросишь.

Как супруга Озириса, она устраивала супружеское счастье и возвращала утраченную любовь, а также помогала молодым особам в приискании брачной партии.

Как царица, строительница городов, изобретательница полевых орудий, она помогала в судебных тяжбах и помещичьем хозяйстве.

Как символ Луны, супруги Солнца, она могла посылать желаемую погоду мореплавателям и хранить своим всевидящим оком их корабли от нападений корсаров.

Жрецы ухитрились наделить Изиду властью над всею природой. Ее кумир был представлен в виде женщины с несколькими персями, с цветами лотоса на голове и трещоткою в руке. Эта трещотка была символом устрашения врагов.

Служение ей было различно, судя по тому, о чем молились.

Самыми употребительными были жертвоприношения, которые сопровождались мистическою пляскою вокруг жертвенных снопов пшеницы, причем все участники били себя в грудь, пели, кричали и выли при оглушительных звуках «систра» — огромной египетской трещотки под сводами обширного, темного храма с толстыми каменными колоннами, испещренными иероглифами, с капителями, похожими на листья пальмы и цветы лотоса.

В этот-то храм Семпрония и Цезарь уговорились завлечь Люциллу для ее гибели.

Бесстрашная девушка сама навела двоюродную сестру на эту мысль, высказав желание посмотреть когда-нибудь на дикую оргию молений по египетскому обряду.

Она видела истязание человека на алтаре Беллоны и только сказала, что это — отвратительно.

Переодетая в мужское платье, она была вместе с Росцией в подземелье Вакха: придя домой, она решила, что и это отвратительно.

Иных приговоров никто от нее не добился. Никто не видел, чтоб она побледнела от ужаса или покраснела от смущения, рассказывая о том, чему была свидетельницей. Для Люциллы не существовало ни страха, ни смущения.

Семпроний сознался, что его дочь и племянница не боятся того, что может устрашить даже его сердце, закаленное в битвах.

— Ну, уж не знаю, что за особа выйдет из тебя, моя неукротимая! — воскликнул он, не в силах сладить с характером Люциллы и прекратить ее похождения.

— Из меня выйдет любящая тебя дочь, мой милый батюшка, — спокойно ответила Люцилла, ласкаясь к храброму воину.

Она несколько времени аккуратно посещала храм пессинунтской Матуты, но в одно прекрасное утро, возвратившись на заре домой, заявила отцу, что больше не пойдет молиться глупому камню и звонко расхохоталась.

— Дитя мое, — сказал Семпроний, — богов Рима ты не чтешь, иностранные тоже тебе не понравились: кому же ты будешь молиться?

— Самой себе, батюшка, — хладнокровно ответила красавица, — и заставлю всю молодежь молиться мне, сочинив, будто я Венера, принявшая образ смертной… будет очень глупо, не правда ли?

— Но твое сердце…

— Оно будет молиться тебе, если ты хочешь; твоей снисходительности ко всем моим шалостям.

— Дитя, бывают в жизни минуты…

— Знаю. В эти минуты, если они когда-нибудь настанут для меня, в чем я не сомневаюсь, моя душа сама укажет мне, какому богу я должна молиться.