Чтение онлайн

— Дядя Иона, поскорее приезжай. Мама какая-то странная.

Он примчался мигом, будто летел на крыльях. Но и дяде не удалось выманить маму. На все уговоры она отвечала ругательствами и черными потоками оскорблений. Заявила ему, что не желает никого видеть. Что не нужен ей никакой брат, ни сейчас, ни вообще. По глазам дяди я видела, что эти ее высказывания бьют в самое сердце.

Два дня мы кружили у запертой двери, но когда мама пригрозила, что не притронется к еде, пока я тут, сдались, поверили.

Я собрала вещички, и меня отвезли в домик дяди и тети, к Звездочке и Верзиле. В домике я оставалась, пока не иссякли слезы. Плакала в основном во время прогулок верхом на Звездочке, она же никому не расскажет. Когда я почувствовала: все, слезы на исходе, — то сообщила дяде Ионе, что готова вернуться в Луизиану.

Позвонила Ребекке, сообщить.

— Будем встречать тебя в аэропорту.

Я летела в Луизиану, а боль, причиненную мамиными словами, развеял ветер, я позволила ему это сделать, боли как не бывало. Я запрятала маму на задворки памяти, так прячут старую фотографию со старыми родственниками, о которых никто не вспоминает, хотя все помнят, кто это такие.

Мы с папой, качаясь в креслах, потягивали чай, по крайней мере, я точно пила чай, а он, возможно, не совсем. Но тогда я, кажется, решила, что мне все равно. Поставив стакан на пол, папа достал кошелек и вынул оттуда мамино фото, протянул мне. Вот оно что, тайком носил его с собой. Мама была сфотографирована в полный рост. Левая рука на бедре, правая за спиной, будто мама что-то прятала. Платье плотно ее облегало, видимо, был очень ветреный день, волосы рассыпались по плечам, некоторые прядки упали на лицо.

— И ты все это время носил фото с собой?

Он потупился, как маленький мальчик, которого до ужина застукали у тарелки с печеньем.

— Да.

— Так-так, а как насчет фото Ребекки?

— Тоже есть, видишь?

Он распахнул кошелек и предъявил мне улыбавшуюся во весь рот Ребекку. Какая хорошенькая, подумала я. И такая искренняя, настоящая.

— Ты не должен держать в кошельке маму, — не могла успокоиться я, фото жгло меня, вызывало зуд негодования.

— Поэтому я и отдаю снимок тебе, теперь я свободен. — Он облегченно вздохнул, будто его действительно раньше что-то держало в плену.

Я спрятала фотографию в кармашек.

Еще раз глянув на Ребекку, папа улыбнулся и сложил кошелек.

— Наверное, считаешь меня глупцом, — сказал папа, пряча кошелек в карман.

Я не стала ему признаваться, что тоже никогда не могла устоять перед мамиными чарами.

— Я когда-нибудь снова увижу маму? — спросила я, переведя взгляд на наш могучий раскидистый дуб.

— Не знаю. Но самому мне хотелось бы.

Он потер ладонями колени.

— В конечном итоге все будет хорошо, как должно быть.

Он раскрыл томик с пьесами Шекспира. Я глянула на страницу — что-то про морские бури и про тонущих в пучине из-за кораблекрушения, про каких-то несчастных одиночек, про какого-то Калибана.

ГЛАВА 32. Он всегда терпеть не мог расставания

Мика закончил школу, в честь этого события мы отправились по реке в Новый Орлеан. Поднялся шторм, особенно страшно было у плотины. Но к тому времени, когда мы заехали в отель «Монтлеон», шторм утих. Во Французском квартале пили кофе с молоком, ели оладьи, креветки, «бедных парней» с креветками и сэндвичи «Муффалетта» с обжигающе острой начинкой. И еще фирменный новоорлеанский банановый фостер. Мы клали деньги в шляпы уличных музыкантов и в футляры для гитар, мы приплясывали под их музыку. А с какой удалью, с каким шиком танцевали уличные мальчишки! Я подозревала, что за широкими бесшабашными улыбками прячется печаль, а может, усталость. Но разве можно точно утверждать, что у другого человека в мыслях или на сердце?

Когда нас занесло к гадалкам (одна предсказывала по руке, вторая — по картам Таро), Мика ухмыльнулся, заявив, что он и так знает точно, что скоро наши кошельки вконец отощают. В «Доме Наполеона» мы с братьями пили маленьким глоточками ледяную кока-колу в высоких пивных стаканах, а папа с Ребеккой заказали «Пиммс кап», это такой легкий коктейль с травками, джином и ликером. Потом проехались на повозке с мулом, он потряхивал головой, украшенной султаном из перьев. Я смотрела на Миссисипи, грязную и быструю, хранительницу несметных темных тайн… Новый Орлеан чем-то напоминал цирк, только открытый постоянно, и зрители тоже могут спуститься на арену, а не смотреть лишь со стороны, со своих мест. Я пощелкала целых три пленки.

Эта поездка оказалась единственным нашим «семейным отпуском». Домой отправились усталые, но счастливые, мечтая поскорее добраться до родных, не гостиничных, кроватей.

Разбудил меня Мика.

Я приподнялась на локте:

— Салют. Что-то случилось?

— Салют. Ничего особенного. — Он похрустел суставами пальцев.

— Ну и как тебе ощущение, что ты больше не школьник?

— Пока даже не верится. — Он смотрел на меня, в темноте сверкнули зубы, это Мика улыбнулся. — Помнишь, я говорил тебе, что после школы сразу рвану в Нью-Йорк?

Я кивнула. Но вообще-то я была уверена, что никуда он не рванет. Что это просто мечты, вроде вечных моих фантазий.

— Ну и вот. Сегодня вечером уезжаю.

Я рывком села.

— Сегодня?

— Мы решили добираться автостопом.

— Автостопом?

— Да, мы подумали, так интереснее. — Он был весь взбудораженный, на лице целая палитра чувств, совсем как на его картинах.

— Но зачем? Ребекка обязательно купила бы тебе билет или одолжила бы свою машину.

Он нетерпеливо запыхтел:

— Не нужна мне машина, и билет не нужен. Это слишком скучно.

— А как же колледж?

Мика стал нетерпеливо прохаживаться вдоль кровати, его так и распирало.

— Я хочу стать художником. Кому нужны эти колледжи?

— Лично я после школы обязательно пойду в колледж. Как и положено. — Я с вызовом обхватила плечи руками. Мисс Паинька.

Мика притормозил у изголовья.

— Ты это ты. А я могу поступить в художественную школу или еще куда, в том же роде. В Нью-Йорке выбор точно больше, чем у нас тут, сестрятина-вредятина. И ты, как сможешь, беги отсюда.

— По-моему, здесь неплохо.

— Господи, вали не раздумывая.

— Ведь тут наша семья.

— Семьи иногда распадаются, пора бы тебе это уяснить.

— Наша, думаешь, распадется?

Царапнула по оконной раме моя акация.

Мика осторожно опустился на колени, луна слегка осветила его лицо.

— Да это я от балды брякнул. Послушай, я решил что решил, это мой выбор. А тебе я хочу сказать одно: не позволяй Луизиане засосать тебя навсегда.

— Я все время скучаю по своей горе.