Чтение онлайн

Сердце мое готово остановиться. Я обнимаю ее, и целую.

Качает в колыбели. Перегибаюсь через ее край, зависаю над краем кратера, выпадаю, лечу… в снежный колодец. Бездыханно вскакиваю со сна.

Анастасия спит младенческим сном.

Выбираюсь по узкому трапу на палубу, на свежий ночной ветер морских пространств и замираю у борта корабля.

Сорок три года прошло после написания в 1966 году прочитанного вами романа, и тридцать два года с того дня, когда его автор, alter ego рассказчика, седьмого июня семьдесят седьмого года, покинул еще существовавший тогда Советский Союз, казавшийся вечным, и улетел в Израиль на постоянное местожительство.

Итак, сегодня – седьмой день в месяце июне две тысячи девятого года.

Автор в очередной раз летит по делам в Москву.

Земля Обетованная на рассвете потягивается и, как будто впервые при оклике свыше «Да будет свет!», протягивается узкой полосой с юга на север.

Огромный воздушный корабль «Боинг-740» отрывается от взлетной полосы на запад, и в считанные секунды оказывается над легендарным Средиземным морем – колыбелью цивилизации, рожденной из лона Иудеи, Эллады и Рима.

Тридцать два года автор замирает в эти секунды перехода от суши к морю, и никак не может к этому привыкнуть.

Тридцать два года автор замеряет и замиряет в эти секунды несоразмерность своего существования с равновеликим ему необъятным пространством, сходящимся в этом невероятном углу мира, где сталкиваются, скрепляются, пытаются разъединиться, разойтись – Восток и Запад. Именно эта несоразмерность и равновеликость, а не взлет, заставляют усиленно биться сердце.

Душа притворяется дремлющей, пытаясь постичь Божественный намек.

Шестой час утра.

Корабль ложится на правое крыло, словно бы навстречу солнцу, восходящему с востока, но, выровнявшись, летит на север, почти по прямой линии, параллельно восточному побережью Средиземноморья.

День обещает быть безоблачным. Чистое утреннее солнце вычерчивает каждую складку как бы застывших волн и островов, разбросанных по маслянисто-зеленому бархату вод клочьями шерсти – золотого руна.

Прижавшись к иллюминатору, зависаешь в пространстве вместе с огромной стальной птицей и всеми, кто в ее чреве. В медово-туманной пелене по окоему, куда покато и медлительно погружены края Мира, угадывается каждый раз как бы заново нарождающаяся Эллада.

Под тобой остров Кипр, и на электронном табло перед тобой – столица острова – Ларнака. Кажется, остров недвижим. Его перемещение выдают тени. Он как бы перетекает из света и в тень, уплощается, вытягивается, жестко прорезается, выпячивается складками.

Медленно, как бы нехотя, по всему фронту с востока на запад, надвигается Малая Азия – Турция – со всеми изгибами своих гор, городками и селами, затерянными в этих изгибах, солончаками и лиманами.

Вдали обозначается турецкий берег Черного моря, тот самый, который не нужен был русскому поэту-патриоту вместе с Африкой. В дни, описываемые в романе, автору его был нужен берег турецкий, да и весь малоазийский полуостров, скрытый от взгляда, хотя он во все глаза вглядывался в морскую даль с высоты Крымских гор, понимая всю тщетность этой не раз повторяющейся попытки, особенно в утренние ясные часы. Мучило его понимание того, что можно по суше, через юг континента добраться до Израиля, тогда еще воспринимаемого весьма смутно, и потому еще более притягательного. Но путь этот изобиловал количеством препон и волчьих глаз хранителей границ и стальных стволов. Удивляло, что тут, на высотах Крымских гор, никто в зеленой форме внезапно не возникал из-за дерева или куста с автоматом наперевес, чтобы на всякий случай задержать незнакомого человека в неохраняемом месте, столь напряженно вглядывающегося во вражеское небо.

А тут, в эти минуты, под крылом самолета, свободно и вовсе не угрожающе расстилается это пространство, которое он так жаждал увидеть.

Обычно автор летал из Израиля в Москву ночными рейсами. Это, по сути, первый полет в ясном утреннем солнце.

Невозможно поверить, но приближается полуостров Крым.

Нить береговой полосы. Прибрежные города, то ли Ялта, то ли Алушта.

И, главное, вся гряда Крымских гор, понижающаяся на запад, к Севастополю, тянется ввысь уже навек неисчезающей родственной близостью, впрямую к сердцу автора, каждой своей выпуклостью, ущельями, долинами, вершинами. И все это увенчано Аянским водохранилищем, подобным синему осколку зеркала.

Кажется, даже видно место на оголенной Демерджи-яйле, откуда автор вглядывался в сторону Турции. До такой степени в этот ранний час отчетливы эти места, описываемые в романе.

Прямая линия маршрута, как некая линия, масштабная линейка времени и пространства, на которой выстраивается вся жизнь автора, что через час, полтора, замкнется Москвой.

И еще одно открытие на световом электронном табло, высвечивающем пространства, над которыми пролетает самолет, и линию его полета.

Иерусалим и Александрия в Египте, где, впервые, иудейское Священное Писание было переведено на греческий язык, расположены на одной параллели.

С высоты в десять тысяч метров знакомые с юности земные пространства, сотканные из почв, зелени, прошитые дорогами, тропами, речками и ручьями, льнут, подобно ткани, к жизни автора.

Ткань на латыни, которую автор изучал в университете, обозначается словом textum или textus.

В переводе на русский – текст.

Но это не только ткань, это еще – сплетение, структура, и – что вовсе не странно – слог и стиль.

Текст опережает пространство и время, фиксируя их.

Удивительно, как наука о знаковых системах – семиотика – смыкается с еврейской Каббалой, согласно которой мир был построен на двадцати двух буквах древнееврейского алфавита и десяти цифрах. Разве не в этом русле открываются книги выдающегося русского ученого-семиотика Юрия Лотмана – «Семиотическое пространство», «Внутри мыслящих миров: Человек. Текст. Семиосфера. История».

Вероятно, такие соединения и связи (textum) могут открыться только на высотах с космическим ощущением покатости земного шара, погруженного по горизонту в голубоватую ауру.

Не в этом ли контексте может быть объясним такой ставший устойчивым феномен, как уверенность, что – «Рукописи не горят»? Это впрямую относится к рукописи настоящего романа, сорок три года пролежавшего в безвестности.

Действительно ли, реальность – это Текст, написанный Богом, а текст – это реальность, созданная человеком?

И тут возникает момент смыкания текста с собственной жизнью его создателя. Его биография внезапно обнаруживает в себе внутренние линии, не отпускающую душу на покаяние насущность выразить себя в тексте. Ведь собственная биография наиболее знакома – имманентно, интровертно и экстравертно – создателю текста, жаждущего сбыть в нем с души груз жизни.

И все его комплексы разделяются текстом. Иногда текст обнаруживает еще большее упрямство, чем сам его автор. И это погружает автора то в депрессию, то в эйфорию.