Чтение онлайн

— Опять наших, опять, — заголосила Любка. — Да бей их, бей! — Она, сама пе замечая, рвала острыми зубами платочек, притопывая полусапожком.

— А еще мужики! А еще товарищи!

Положение становилось угрожающим. Станичники торжествующе ревели, в то время как форштадтцы дрались молча, сосредоточенно.

С моста круто свернула таганка. Подковы зазвенели ио льду.

— Мостовой! — закричали в толпе.

Мелькнула рыжая борода.

— Меркул!

— За кого они?

Мостовой подбежал к праздным фронтовикам, стоявшим посередине реки, что-то поорал, и вдруг многие из них ринулись вслед за Егором.

Форштадтцы воспрянули от неожиданной подмоги. Мостовой и фронтовики, врезавшись в правый фланг станичников, мигом высвободили Шкурку, который отбивался, заливаясь кровью. Группа Батурина сплечи-лась с Мостовым, и вскоре противник начал медленно, шаг за шагом, отходить.

Мостовой, покряхтывая, бил коротко, опрокидывая на кулак все туловище.

— Давай, нажмем! — заорал Мостовой.

— Нажали! — как эхо, отвечал Шкурка.

— Нажмем! — снова горланил Егор.

— Нажали! — повторял Шкурка.

Эта боевая перекличка, небывалое ожесточение сторон окончательно раскалили толпу. Вначале поддержи-вающе заорали бабы, потом откликнулись старики. Одни поднимали палки, грозились, другие торопились на лед, показать былую молодецкую удаль.

Батурин дрался молча. Когда до правого берега донеслась перекличка Шкурки и Мостового, Ляпин закричал:

— Арестанты!

— Конокрады! — поддержал его Мартын Велигура.

— Ворюги! — взвизгнул Литвиненко и глухо закашлялся.

Кулачки подходили к концу. По глинищу поднимались изуродованные бойцы. Их не приветствовали, поражение было очевидно. Брагин полоскался возле бадейки, унимая кровь из рассеченной щекц.

— Комиссар Мостовой угадал, — посапывая, сказал он, — думал, зубы вышибет.

Он брал снег, мял в руках и глотал маленькими, увлажненными кусочками.

— Советская власть не возражает? — спросил Ляпин.

— А что?

— Дело бы пришить Егору. Ишь какое смертоубийство развел. Ну, при царском режиме было простительно, зверями жили, а теперь…

Брагин только отмахнулся.

— На шкуре не удержались — на хвосте не удержишься.

От последних кулачек, прошедших па льду Салома-хи, Мише врезалось в память не само побоище, не бочка водки, залихватски распитая победителями, не синяки, перекосившие его лицо, а распростертый ниц знаменитый Шкурка.

Шкурка лежал у проруби. Казалось, здесь только что освежевали большое, полнокровное животное. Шкурка опустил одну руку в воду. Рука была как-то слишком бела, похожа на раскисшую кисть утопленника. Левой рукой, на которой во многих местах была содрана кожа, он мочил темя и затылок. Когда он опускал руку в прорубь, вода струйчато багровела. Лицо Шкурки пухло на глазах. Вокруг толпились друзья, пытались помочь, он отгонял их к улыбался. Улыбка его, похожая на конвульсию, была страшна. Нарядный алый бешмет валялся рядом. Кремовую атласную рубаху, треснувшую вдоль и поперек, казалось, щедро выкрасили суриком, небрежно тыча кистью. Вот Шкурка помочил затылок, потом окунул голову, покрутил, побулькал и встал. Вода стекала за спину, рубаха прилипла к телу, от нее шел пар. Шкурка пятерней откинул назад мокрые волосы. Подали бешмет. Шкурка бросил его на плечо.

— Жених, — с ухмылкой произнес он.

Ему поднесли ковшик трофейной водки. Он выпил, как воду, и выдохнул клубчатый пар.

— Кишмишевка, первач, — судорожно улыбнулся, — пятаки в кулаках держали, сволочи… Потому и кожа полопалась…

Он двинулся вперед. За ним потянулись друзья. Мальчишки, приветствуя победителя, присоединились к процессии. Шкурка поднимал руку и изредка пропускал сквозь зубы свое ироническое:

— Как жених…

Брагин этой же ночью появился в Армавире. Из кабинки междугородной переговорной он скоро соединился с Екатеринодаром. Связь действовала бесперебойно. Республика жила беспечно. Враги могли свободно общаться друг с другом. Из кабинки он вышел со смущенным, но довольным лицом. На улице шепнул поджидавшему его Литвиненко:

— С самим Покровским говорил.

Литвиненко подобрал вожжи, хмуро глянул прямо в глаза есаула.

— Про таких не слыхали что-то. С какой он станицы?

— Он не казак, Игнат Кузьмич, — виновато сказал Брагин.

— Вот это уж хуже дело, — прокряхтел Литвиненко.

Сани скользили на обледенелом булыжнике мостовой. Лошади спотыкались, похрапывая. По улице, ближе к тротуарам, проезжали конные, украшенные красными лентами.

— Не казак, — повторил Литвиненко, — вот времена подошли. Из своего брата хорошего человека не выберешь.

— Он хороший.

— Кто?

— Покровский.

— Чинов-то он каких?

— Полковник, — замялся Брагин, — был недавно штабс-капитан.

— Маловат чин, — вздохнул Литвиненко. — Вот Егорка тоже полковник, а толк с его ехидный.

— Мостовой выборный, а тот по образованию. Летчиком был…

— Летчиком? — удивился Литвиненко.

— Да.

— Летчик дело легкое, — старик покачал головой, — на коне-то он может?

— Может.

— Рада-то еще дрыгает ногами?

— Заседает.

— Наш-то выборник Гурдай, Никита Севастьянович, и впрямь в Новом Черкасске, как Лука хвалится, аль в Екатеринодаре?

— В Новочеркасске… Выл… Теперь…

Литвиненко перекрестился, проезжая мимо церкви.

— Ну, на того надежды больше. Тот за Лаврентия Корнилова гнет, а Корнилов, куда ни кинь, генерал сподручней, настоящий генерал.

Они проехали мост через Кубань, поднялись на крутую Прочноокопскую гору. Станица неприступно внеела над обрывом. Армавир поблескивал огоньками, кое-где сжатыми в яркие сверкающие круги — вокзал, центр. В Прочноокопской проверили документы. Не так давно станица восставала. Проезжих осматривали тщательно. Отзыв, выданный в свое время Брагину полковым комитетом, помог — пропустили.

— Жизнь настала невозможная, — жаловался Литвиненко, — природному казачеству по своей земле проехать невозможно. Правильно высказывался Тимоха Ляпин: налетели, как кобчики на зайчиху.

— Как с обозами? — перебил Брагин. — Так и будет хлеб уходить?

— Мой Никита что-сь там старается, — ответил старик, — не будем мешать ему. Он сыпок надежный, это не Луки Батурина перевертень… Значит, Покровский полковник, — медленно проговорил Литвиненко и задумался.

Заседание Кубанской чрезвычайной рады происходило в Главном зале Зимнего театра. Тускло горели люстры, в кулуарах было значительно многолюдней, нежели в зале заседаний. Тревожно обсуждали положение фронта. По недавнему сообщению члена правительства полковника Савицкого, большевики готовили новое наступление на Екатеринодар. Появился член рады Ку-лабухов, высокий щеголеватый человек с черной бородкой на лисьем лице, в черкеске. Ничто не напоминало в нем вчерашнего священника из богатой станицы Но-вопокровской.