Чтение онлайн

Я никогда не видел и не имел понятия, с какой скоростью сокращаются дни за полярным кругом. Буквально на глазах в течение какой-нибудь недели день сократился настолько, что его едва-едва бы хватило, чтобы только покрыть половину пути до Северного мыса. Организовывать промежуточные станции с Агеенко на Калюченской губе при одном самолето было крайне затруднительно. Дело в том, что на промежуточную базу пришлось бы идти не один раз, для того чтобы забросить туда все необходимые части продовольствия, и тем самым вновь терять драгоценное время.

Та стена, которую воздвигла Арктика между нами и «Ставрополем», стояла твердо и несокрушимо. Все наши удары и яростные атаки кончались ничем. При создавшемся положении попасть на «Ставрополь» у нас был один шанс из тысячи, но мы не могли в этом случае руководиться только холодным расчетом. И мы рискнули…

Мы решили наперекор стихи добраться ло «Ставрополя» только на одной своей машине.

Попытка конечно была дерзкая. Даже в случае благополучного прибытия на Северный мыс мы почти наверное должны были остаться там зимовать, так как по вычислениям уже через два дня там наступала сплошная ночь. При таких условиях наш самолет не мог принести большой пользы ставропольцам, но для нас это было уже делом принципа, и кроме того, не говоря о моральной поддержке отрезанных от мира людей, мы могли доставить им почту и медикаменты.

Перед полетом самолет был особенно тщательно осмотрен и выверен. Мотор работал как часы. Единственное, что могло помешать нашему полету, — это погода, но погода в это утро была, также благоприятная: на небе не было ни облачка, и видимость была отличная.

Мы простились со своими товарищами, как с друзьями, с которыми приходится надолго расставаться. После крепких рукопожатий мы влезли на свои места и пристегнулись ремнями. Капитан Дубицкий махнул рукой.

Развернувшись против ветра, наш самолет помчался по снежному полю. Снежный, покров все быстрее и быстрее мелькал перед глазами, сливаясь в сплошную белую скатерть. Толчки от снежных застругов становились все легче и легче и наконец вовсе прекратились. Мы поднялись в воздух.

Прямо перед нами расстилался наш аэродром, на нем два чукотские яранги и дальше высокие снеговые хребты. Через пять-десять секунд мы должны были сделать вираж и набирая высоту дать круг над бухтой, но…

Внезапно и совершенно неожиданно мотор сдал. Одного взгляда на распределительную доску было достаточно, чтобы определить отсутствие давления в бензинопроводе. Схватив рукоятку ручной помпы, я стал бешено качать ее взад и вперед, но уже через две-три секунды мотор сдал окончательно.

Мы пошли на снижение…

Есть твердые правила, которые должен всегда помнить летчик: «в случае остановки мотора при взлете садиться только по прямой».

Наша высота была слишком ничтожна, мы не могли сделать никакого разворота, а перед нами была яранга и за ней город…

В результате чисто акробатической ловкости Слепнева мы только случайно не разбили своей машины, но зато прочно и основательно сели на китовую челюсть, врытую чукчами как раз перед своей ярангой, которая, попав между лыжами, насквозь проткнула фюзеляж нашего самолета. Наш последний шанс был бит.

К вечеру погода испортилась. Бухта покрылась густым, почти непроницаемым туманом. Шел мелкий, порошащим снег, покрывая тонким слоем наши и собачьи следы. Наминалась пурга.

Вечером, когда мы со Слепневым вышли наружу, нас чуть не повалил титанический ураганный ветер. Такого норда мы со дня прибытия в бухту еще не видели. Тучи снега, подхватываемые вихрем кружились, залепляли лицо и затрудняли дыхание. В десяти шагах от базы мы уже не видели ее огней. Мы сразу стали одинокими среди непроглядного мрака и бушевавшей стихии. Пробираясь ползком обратно, мы нашли дверь только тогда, когда я головой стукнулся о притолоку.

Снимая покрытую снегом кухлянку, я наконец решил высказать то, что меня мучило уже несколько часов, но оказалось, что в эту минуту мы со Слепневым думали одно и то же.

Едва я открыл рот, как он сказал:

— Если бы сегодня мы вышли к «Ставрополю», это был бы наш последний рейс.

Один из полярных исследователей сказа: «На Севере главное — это терпение». Да, но какой ценой иногда оно дается!

Взвесив все возможности и последствия, мы решили переждать полярную ночь в бухте Провидения. По полученному со «Ставрополя» радио перемен на судне никаких не произошло, и лишние тридцать-сорок дней, которые мы должны были провести г. бухте до наступления света, не могли быть губительными для пассажиров. Наше намерение зимовать в бухте Провидения также подтвердила радиограмма Арктической комиссии. По ее распоряжению «Литке» срочно отзывался во Владивосток, а мы — летное звено — должны были остаться.

Наш дом спешно готовили к зимовке. Чинился пол, стены обивались войлоком. Вставлялись двойные рамы и перекладывались наново печи. В комнатах происходил еще больший беспорядок, чем раньше, но зато температура достигла почти нормальной цифры.

В течение нескольких дней нарты за нартами свозили к нам с ледореза зимовочные запасы продовольствия, оружия, меховые одежды и всевозможное оборудование. Большая часть наших запасов укладывалась в помещении бывшей фактории, т. е. попросту громадном сарае, находящемся неподалеку от дома; часть же из наиболее необходимых оставлялась у нас на базе и в сенях.

«Литке» уходит завтра. На зимовку остается нас шестеро: Слепнев, Галышев, Эренпрейс, я, радист Кириленко и каюр Дьячков.

Мы с грустью смотрели, как свозят на берег последние вещи, с каждой нартой сокращая пребывание «Литке» в бухте. Он должен был спешить с возвращением. Лишний день задержки мог обойтись ему слишком дорого. Мы отлично понимали это, но в душе какое-то неприятное, грустное чувство.

Из трубы «Литке» уже поднимается клубами серый дым. Кочегары готовят машину.

Мы, остающиеся на зимовку, спешим скорее окончить письма родным.

Наконец последний вечер в кают-компании.

Литке» со всей командой ушел во Владивосток. Мы остались одни.

Долгое время, стоя на берегу, мы махали руками, прощаясь с товарищами, и с грустью слышали прощальный гудок уходившего все дальше и дальше судна. Наконец, когда затянутое туманом ущелье поглотило последнее, что связывало нас с культурным миром, мы повернулись и молча побрели к своей базе.

Наши комнаты постепенно стали принимать более нормальный вид. Все ненужные части и вещи мы убрали в кладовку и сени, из помещения бывшей фактории принесли кое-какую мебель, от которой сразу у нас стало как-то уютнее.

Наш дом состоит из четырех довольно приличных комнат. В одной из них помещаюсь я с Эренпрейсом, в другой—Галышев с Дьячковым: рядом с ними большая комната, занятая у нас под столовую, и наконец в четвертой, ближайшей к кухне, расположился Слепнев со своей, как мы смемся «бухгалтерией».

В столовой у нас обстановка почти европейская. Посреди комнаты стоит обеденный стол с несколькими, правда, разваливающимися стульями: около стены — буфет «под красное дерево»: на стене — часы и развешанные сковородки, кастрюли и прочие хозяйственные принадлежности, а с потолка над столом спускается большая керосино-калильняя лампа, заливающая всю комнату ярким, ослепительным, светом.