Над снегами
Шрифт:
Толщина снега, в зависимости от надувов и заструг, доходила до двух с половиной метров. Для того чтобы прокопать такую толщину, приходилось траншею рыть в три приема, ступеньками.
Снег твердый, как мел. Местами, где наши лопаты ударялись, как о камень, мы брали двуручную пилу и, отпилив глыбу снега, поднимали ее наверх.
Вея поверхность тундры в неровностях, кочках. Иногда попадались большие камни, от прикосновения к которым как-то невольно екало сердце…
С каждым метром, что мы продвигались вперед, мы все более и более ждали, что лопата вот-вот наткнется на то, что мы все как-то боялись найти…
По всей шеренге работающих, то здесь, то там раздавались невольные возгласы. Почти каждый из нас находил какую-нибудь часть от разбитого самолета. Мы работали не разгибая спины. Не хотелось даже делать перерыва, потому что всем казалось, что осталось немного и что еще какой-нибудь метр и мы наткнемся…
В этот день мы прошли более сорока метров во всю длину траншеи. При раскопках нашли: разбитые стекла, рамки пилотской кабины, крыловой отличительный фонарь, тягу к элерону и окончательно откопали фюзеляжи с хвостовым оперением. Это было все…
Измученный бесплодной работой, мы в молчании съели ужин из консервов, приготовленный матросом с «Нанука», и стали готовиться к ночевке. Часть работающих ушла к охотнику Брюханову, хижина которого отстояла от нас в шести, милях, а несколько человек «наиболее отчаянных» осталось с нами.
Мороз как будто бы еще более усилился. Оставаться на открытом воздухе было немыслимо. Мы стали спешно готовить свою зимнюю квартиру. Крыло нашего юнкерса ми использовали как котелок; по бокам его натянули парусину и завалили снежными кирпичами. Внутри было несколько тише от ветра, но холод стоял невероятный. Почти до последнего момента, как мы легли спать, у нас гудели, паяльные лампы, безуспешно стараясь нагнать приличную температуру, но, |кажется, единственным их достижением был дождик с потолка, который обильно поливал нас и наши вещи.
Завернувшись с головой в меховые кукули, мы старались согреться собственным дыханием. Справа и слева от меня раздавались звуки, похожие на мощное дыхание путиловских паровозов. Это было последнее, что дошло до моего сознания. Я погрузился в глубокий, мертвый сон.
ЖИЗНЬ В СНЕГАХ
Несколько дней прошло в бесплодных поисках погибших американцев.
Каждое утро, на рассвете, приходили ночующие у Брюханова наши товарищи, и мы сейчас же с каким-то ожесточением принимались за работу. Площадь разрытого снега увеличивалась с каждым часом. Метр за метром мы подвигались к вехам, которыми отметил Слепнев место раскопок. Толщина снега еще более увеличивалось. Местами надувы доходили до четырех метров. Ветер и мороз мешали работать. у большинства людей уже были серьезные обмораживания лица и рук.
В течение этих дней мы наткнулись на металлический винт, лопасти которого от удара были изогнуты, как тупые рога, на части штурвала, вентилятор с пассажирской кабины, кусок лонжерона, осколки поршня, верхний крыловой подкос и масляный бак со следами крови…
С каждой находкой мы с еще большим ожесточением принимались пилить, рубить и копать, но тех, кого мы искали, все — еще не находили. Несколько человек из экипажа, не выдержав тяжелой и бесплодной работы, вернулись на «Ставрополь». Нас стало меньше, но своих темпов мы не сдавали.
Из хижины, сделанной под крылом самолета, нам пришлось скоро выбраться. Первое, что нас заставило это сделать, было сильное обледенение крыла и второе — крайняя теснота «помещения». Нашим вторым домом была снежная пещера, вырытая в снеговом надуве. Ее мы устлали шкурами, принесенными от Брюханова, и в середине поставили, печурку. Когда усталые после работы мы возвращались «домой» и начинали топить печь, вода ручьями стекала с потолка и насквозь промачивала наши и без того уже мокрые меховые одежды. Мы терпели дня два. На третий, случайно взглянув на потолок, мы обнаружили ясное голубое небо…
После этого, плюнув на полярную архитектуру, мы перебрались уже просто в палатку.
В один из ясных дней, когда мы были особенно измучены бесплодными поисками, к нам прилетел на своем маленьком самолете Гильом и привез телеграммы, письма и продовольствие. Его прибытие подействовало на нас подбадривающим образом. Мы ясно почувствовали, что те, кто не может быть с нами, все же думают о нас и как-то проявляют свое внимание.
В тот же день мы еще раз на мгновенье остановили работу, прислушиваясь к шуму мотора. Почти над нашей головой, примерно на высоте тысячи метров, прошел большой самолет Рида, держа курс на Аляску. Как мы после узнали, на нем пассажирами летели в Америку мистер и мисс Свенсон и больной капитан Миловзоров.
Тундра — белая и беспредельная, как море. Бывает страшно иногда смотреть вдаль. Не видишь ничего, на чем мог бы остановиться глаз. Только неровности и надувы слегка выделяются серыми, теневыми пятнами. Солнце встает красным и тусклым. В полдень почти всегда мираж: с норда и оста над горизонтом видно сплошное нагромождение льда…
НОГА ИЗ-ПОД СНЕГА
Место раскопок было похоже на прифронтовую полосу Глубокие траншеи, изрытая словно чемоданами площадь, исковерканный самолет и отдельные изуродованные части, лежащие в одной куче…
Мы на раскопках находились уже семь дней. За это время людей и собак прибавилось еще более, но никаких реальных результатов нашей работы еще не было. Единственно, что мы нашли, имеющее непосредственное отношение к самим летчикам, — это два шлема. Наткнулся на них Дубравин.
Еще раз прилетал к нам Кроссон, привез горючего и продовольствие, и в тот же день пришли на собаках Пономарев и третий помощник Снешко.
Несмотря на усталость, измотанность и общее нервное напряжение, мы не сдавались. Мы помнили, что обещали друг другу работать до нахождения… И я уверен, что мы вскопали бы всю тундру на несколько километров в окружности, если бы… не наступил девятый день наших поисков, т. е. 13 февраля.
Уже смеркалось. В этот день я, как дежурный, сидел один в палатке и на примусе в большом ведре готовил ужин.
Однообразный шум примуса и бульканье в ведре консервной каши на меня подействовало усыпляюще. Присев в стороне, я как-то задумался и невольно забылся… Прошла, может быть, минута, может быть, только несколько секунд… Очнулся я от громкого крика снаружи:
— Фарих! Скорее сюда… Нашли!..
Еще не окончательно придя в себя, я кинулся к выходу и, опрокинув примус и весь наш ужин, очутился снаружи.
На месте раскопок уже стояла толпа. По мере приближения к ней я все более и более замедлял бег, пока наконец не перешел на медленный шаг. Мне как-то но хотелось сразу увидеть то, что мы так долго искали и в то же время; боялись — найти… Одно дело — мысленно представить себе что-либо и совсем другое — увидеть это, как совершившийся, факт.
Все люди, приостановив работу, собрались в одну группу и, образовав полукруг, молча смотрели куда-то вниз. Я подошел, но еще не решался взглянуть на то, что давно уже рисовало мое воображение. Наконец глаза как-то помимо меня опустились вниз…