Чтение онлайн

Когда с унылым делом было покончено и книги вновь оказались на пыльных полках, Марков собрался закрыть дверцу, но увидел, что одна тонкая зеленая рукопись валяется на полу, недалеко от обеденного стола. Малышка одиноко лежала кверху обложкой. Охотник подошел к томику, взял небрежно за один край и хотел было запихнуть в шкаф, но неожиданно из страниц выпала крошечная бумажка. Марков наклонился за клочком и обомлел – перед ним лежала старая фотокарточка.

Твою же мать…

Марков прекрасно помнил, как десять зим назад вложил меж пожухлых страниц старый газетный огрызок, будто надеясь, что никогда к нему не притронется. Однако в те дни, когда обида пораженчества скребла душу как никогда раньше, он по-прежнему верил, что однажды случайно взглянет на остановившуюся во времени картину. Так и вышло. Неожиданная встреча заставила Маркова схватиться за сердце, что отчаянно забилось в бешеном ритме. Голова зверолова закружилась, и раздосадованный Марков с шумом плюхнулся на стул, выронив книгу из трясущихся рук. Мир резко погрузился во тьму, и единственным источником света во мраке оказался жалкий клочок газетной вырезки. Приняв удрученную позу, Марков выпученными глазами глядел прямо центр злосчастного снимка, и, если бы Юлька увидала мужа в столь пугающем состоянии, она бы закричала от неописуемого ужаса. Марков захлопнул веки и попытался проглотить внезапное наваждение, но тьма становилась все гуще. В голове живо вспыхнул отпечаток фотокарточки, на которой красовались шестеро человек, скованных одной цепью. Охотник прекрасно помнил тех, кто был изображен на снимке. Да, та самая старая команда Маркова, с которой он прошел огонь и воду. Тогда парни были веселы, рвались в бой, но теперь на память о них остался лишь газетный огрызок да боль в душе командира, сбежавшего в северные чащи. Каждую чертову ночь Марков думал о том, что бросил друзей, растворился в пучине необъяснимых эмоций, которых раньше не испытывал. Шесть фигур оставили неизгладимый след в душе потерянного человека, искренне раскаявшегося в пораженчестве. И если бы до бога доходили мольбы о прощении, то он лишил бы Маркова жизни, ибо слушать нытье не по годам старого мужика не хватило бы сил даже у всевышнего.

Марков набрался смелости и глянул на друзей. Столько снега выпало, а снимок будто вчера сделали в кабине самолета. Тот непримечательный день, как обычно, должен был закончиться привычным кровопролитием да попойкой, но солдатскую рутину неожиданно скрасили военные газетчики. Ребята пришли с камерами и горячительным для бодрости, что для многих стало символом освобождения от красной заразы. Они очень много спрашивали, уговаривали беседовать. Из шестерых мужиков самым общительным оказался Бык – пойло развязало ему и без того несдержанный язык. На горе парней-газетчиков, он уломал их выйти на боевое задание и прыгнуть с ранцем. В самолете фотооператор сделал снимок трясущимися руками – его испугали снаряды красных, грохотавшие за бортом. А писаки боялись не зря – один из них разбился, второго подстрелила шальная пуля, пущенная из белых окопов. Единственный выживший газетчик уже после боя настрочил разгромную статью про Маркова – мол, у штабс-капитана в его третьей роте одни садисты и пьяницы, а сам он безумец и безжалостный убийца. Но пропагандистская машина вовремя пресекла самодеятельность испуганного газетчика, и газета «Родина» выпустила обычный военно-патриотический очерк о боевых действиях против красных. Марков, прознав истину, тут же отмахнулся от белиберды – его ребят знают все, и никакие каляки-маляки не испортили бы мнение о славной роте, что без жалости крушила совков тяжелой рукой справедливости. Шесть молодых парней с горящими глазами были главным оружием Белой армии в борьбе с красной гнилью. Сперва их уважали, потом полюбили, а перед финальным сражением просто боготворили. В народе о третьей роте слагали легенды, пели песни, называли в честь команды Маркова детей. Даже император мерк перед этой необузданной силой, что оставляла позади себя только пепел.

Шкет. Бык. Дрон. Ежик. Барчук. И я. Марков. Совсем позабыл я про имя свое. Его ведь дал Учитель, когда вытащил меня на свет?

Мысли, возникшие в ответ на воспоминания, вызвали у Маркова приступ ярости. Зубы сжались, а пальцы, в которых лежал безобидный клочок, превратили ладонь в кулак, смяв несчастную карточку в жалкий шарик. Резко вскочив с кровати, Марков направился к печи, распахнул створку и метнул комок прямо в угли. Бумажка мигом вспыхнула, сжалась еще сильней и утонула в пламени.

– Надо было сразу сжечь! – злобно сказал охотник.

Хмуря брови, он смотрел на перемигивание огоньков на растрескавшихся поленьях и тяжело дышал. Дерево в печи трещало, вгоняя Маркова в полуобморочное состояние. Тело стало ватным, а голова каменной. Марков старался держать себя в руках, надеясь отойти от смуты в сознании, но пламя остановило взгляд охотника, испепеляя жаром кожу. Фонтан искр, что рассыпался после треска обугленной древесины, возвращал душу Маркова в прошлое, унося беспомощный дух подальше от тела, в мистический круговорот. Танец углей напомнил об огнях, что рассекали ночное небо Москвы перед злосчастной битвой, после которой жизнь Маркова оборвалась на полуслове. Охотник терялся в лабиринтах болезненных воспоминаний, рискуя заблудиться, но продолжал смотреть на пляску огня. Глаза закатывались, тело слабло, а мозги вместе с черепом, волосами и кожей растеклись по плечам. События прошлого вскрылись как гнилые нарывы, и душа Маркова почувствовала долгожданную свободу.

Опять я вспоминаю об этом… Дурная голова! Я клялся, я не хотел, я…

Марков стоял на склоне высокого холма и завороженно провожал взглядом выстрелы артиллерии, походившие на искры горящих поленьев в печи. Ледяной ветер завывал в полумертвом лесу, что раскинулся под ногами, запутываясь в черствых сучьях и создавая жуткую симфонию, омрачавшую печального Маркова. На Ново-Московье опустилась ненавистная ночь. Он слышал тысячи историй о том, что светло в столь недружелюбных краях практически не бывает. Гигантские трубы бездушных производств непрестанно исторгали копоть ввысь, застилая небо едкими выбросами. И какого черта Белые тут забыли, спрашивается? Свет Москвы, улицы которой вскоре обагрятся кровью пылающих страхом и злобой солдат, едва доходил до глаз Маркова. Долгожданный захват города, что стал последним оплотом врага, поставит точку в затяжной войне, до одури опостылевшей каждому. Чертово Ново-Московье не раз виделось Маркову в кошмарных снах – штурм города превратился в навязчивую идею. Все, от младших до старших чинов, газеты, радио и кинофильмы трубили о том, что уничтожение Москвы – святой долг Белого движения, воля бога, чьими устами говорил Император. И бесконечное варево мозга в котле пропаганды сделало работу на ура. Высоченные трубы, неприступные стены и люди, засевшие внутри, вызывали у Маркова тошноту. Город вскоре перестанет существовать, и все эта мерзость сгинет в пекле навсегда. Белые растопчут любое сопротивление, попляшут на руинах грешной Гоморры, выросшей на костях Мира, словно сорняк.

Длинные полы плаща Маркова шумно развевались в такт потокам ледяного воздуха, что дул прямо в лицо. Одеяние, будто пресытившись тяжелыми раздумьями человека, решило помочь хозяину. Оно не боялось предстоящего сражения и шептало Маркову неведомую истину, нависшую тяжким бременем. И только внемля шуршанию дубленой кожи, белый офицер мог преодолеть сомнения, терзавшие разум. Но на горе Маркова, он погрузился в запутанные лабиринты мыслей и не ощущал себя во времени. Он воссоединился с Пустотой, что окружила белые войска и придавала солдатам сил, и утонул в бессознательном. Марков находился сразу во всех эпохах – прошлом, настоящем, грядущем. Он видел развилки чужих судеб в огромной реке времени, но итог собственного рока оказался скрыт за непроницаемым полотном. Не спавшего почти трое суток офицера раздирали тягостные ощущения и тревога, Марков стоял, чуть покачиваясь от сильных порывов ветра, и пытался сосредоточиться. Он смотрел со склона вниз и грезил о том, чтобы сбросить дурные чувства прямо в темную пропасть под собой. Но Марков был привязан к душевным мукам навечно. Пытки сознания закончатся, лишь когда офицер сделает последний медленный вдох и тихо выпустит теплый пар из носа. Бремя, что нес Марков, нельзя сбросить или кому-то передать. Оно приковано к плоти намертво, отодрать его можно, только спустив с Маркова шкуру.

Тяжело вздохнув, Марков потер глаза. Странный туман окружал его. Он пьян? Да, вероятно. В палатке, где он сидел с друзьям, Марков только и делал, что пил и вдыхал дым. Во рту ощущалось противное послевкусие от сивухи. Убивать красных придется с разодранным от дешевого пойла горлом. Прижав сложенный кулак к груди, Марков прищурился и вновь посмотрел на десятиметровые стены Москвы, бросая молчаливый вызов неприступным истуканам, что простирались на неимоверное расстояние.

Это должно закончиться. Я правда устал.

– Господин штабс-капитан, разрешите обратиться? – неожиданно послышалось сзади.

Маркова силой вырвали из неясности. Офицер обернулся, не понимая, что происходит. Стеклянные глаза не сразу приметили мальчишку-рядового, который осмелился прервать думы о вечном.

– Вас это… Вас вызывают обратно в ваш штаб… – испуганно протараторил паренек.

Марков не отрываясь смотрел на юношу, что стоял неестественно прямо. Он глядел сквозь Маркова, будто не замечая присутствия офицера. Штабс-капитан в любимой манере хотел было накричать на паренька, но поубавил пыл и усмехнулся:

– Штаб… Так теперь наш кабак называется?

– Разрешите удалиться?

– Скажи, рядовой, за что ты воюешь?

– За царя, веру, отечество! – будто пораженный молнией парень отбарабанил опостылевший девиз и прижал кулак к груди.

Надув щеки и выпустив воздух, Марков неспешно поплелся обратно. Мальчишка застыл, продолжая смотреть вперед. Когда Марков прошел мимо, парень, набравшись смелости, сказал:

– Мы завтра победим, господин штабс-капитан!

После этих наивных слов Марков проникся жалостью к мальчишке, который вряд ли доживет до следующей длинной ночи. Офицер остановился и, повернувшись, спросил: